Часть первая

ЗАПИСКИ МЕЛКОГО ПРЕДПРИНИМАТЕЛЯ
или
    ДЕНЬГИ [1]


 1


     Я, в общем-то, не коммерсант. Я, видимо, все-таки литератор. Прозаик, если быть точным. В Москве в конце безвластных восьмидесятых у меня вышли подряд несколько книжек прозы и даже переводной роман с английского, который предварительно напечатал с продолжением левый, очень левый тогда, журнал «Урал», подарив, кстати, в ту сумасшедшую, недоуменно свободную эпоху читающим людям очаровательного и почти не публиковавшегося у нас писателя Джона Фаулза. Я работал в московском журнале «Родина», появлялся в периодике и в те дни вполне мог влиться в Союз писателей, не имей я на свою беду - или, наоборот, на счастье - каких-то революционных принципов на этот счет. И продолжал бы по инерции носить членский билет СП и сейчас, когда ни в принципах, да и ни в самом факте вступления в Союз никакой особой нужды уже не ощущается.
      В общем, я хочу сказать, что человек я все же в большей степени творческой, интеллигентской, художнической сферы и производство копченых кур в городе Новосибирске с их последующей реализацией стала для меня областью достаточно новой, незнакомой, если не сказать совершенно чуждой. Как, собственно, и вся коммерция - Господи, вспомнить только, с кем на заре «перестройки», году этак восемьдесят седьмом, людям, считавшим себя литераторами и мыслящим себя представителями самой свободной и независимой профессии (и потому-то и являющимися самыми нетрудоустроенными в стране) приходилось иметь дело, особенно как раз в наиболее раннем ее «кооперативном прошлом», в котором участвовали освободившиеся из мест заключения уголовники, вышедшие из ЛТП алкаши, никогда не работавшие бичи, бомжи, пройдохи и наконец откровенные бандиты. В совокупности это был такой сброд!.. Тем более что я, не взирая на свое собственное «предпринимательство», не чужд и былых советских социалистических идей и имею, как это ни прискорбно в теперешнее время, неискоренимо коммунистическое, сформированное в свое время, как и в миллионах моих соотечественников, прекрасными советскими фильмами, мировоззрение. И в довершение всего, если уж до конца честно, скажу, что самое любимое мной состояние в жизни - это «курить бамбук», то есть созерцать. То есть ничего не делать. А напрягаться - это для меня всегда связано с чудовищными психическими затратами, на что я сподвигаюсь с большим трудом и лишь ради любопытства, да еще под влиянием своей привычки увлекаться чем ни попадя, «застревая» на каждом очередном увлечении целиком.
      Но получить возможность на себе испытать то, о чем мы не могли до этого даже подумать, для меня, умудрившегося «испытать» в силу ряда обстоятельств и упомянутых свойств увлекающейся натуры достаточно много вещей в жизни, превратившего подобное «испытывание» под конец в какую-то даже, стыдно признаться, систему, - не воспользоваться подвернувшимся случаем было бы величайшим упущением. Какого только рода людьми мне не пришлось побывать, в каких только профессиях я не поучаствовал, каких только «творений» не накрапал: и строителя новой жизни, и преуспевающего научного работника, и диссидента-неудачника, и забулдыги-нефтеразведчика, запойного алкоголика, и учителя детей в деревенской школе, дельтапланериста, распутника, отца семейства и т.д., и т.д. И, Боже мой, упустить такой фарт, предпринимательство, не дотронуться до этой сокровенной тайны всех пороков, не окунуться в мир денег, причем, если уж окунуться, то с головой, так, чтобы руки дрожали при подсчете купюр от денежной истерии - о нет, упустить такое, да это было бы просто преступлением.
      Теперь у меня от той «красивой» предпринимательской жизни, кроме долгов и изрядно побитой мной «Тойоты» выпуска 1993 года, ничего не осталось, я опять вернулся к своему «корыту», к перу и бумаге, и мой бывший компаньон по последнему предприятию таксист Коля, который очень удачно вместе с другим учредителем нашей коптильной «фирмы» незабвенной Надией воспользовался подвернувшимся случаем и скинул меня, как только мы работу поставили и деньги пошли, за борт с лодки нашего общего дела и который получает сейчас свои стабильные пять тысяч долларов в месяц (клянусь, господа собраться по перу, это правда, пять тысяч долларов, страшное количество тысяч рублей, самому трудно поверить, хотя и сам некоторое время, пока не оказался за бортом, получал столько же), который покупает квартиры, джипы «Сурф», носит газовый пистолет за поясом, ездит в огромной, как аэродром, машине, ходит гордо выпрямившись во весь свой маленький рост, имеет пятнадцать человек в своем подчинении, посылает их за пивом и при встрече со мной тепло, отечески треплет меня по плечу и учит жить.
      Я вернулся к своему «корыту», но, тем не менее, историю становления нашего предприятия, самого крупного, кстати сказать, из всех частных коптильных цехов в городе, которое по неофициальным данным уже при мне бесперебойно выдавало более сорока тонн готовой продукции в месяц, расположения которого уже тогда искали реализаторы бройлерной птицы птицефабрик, за копченостями к которому записывались и с утра выстраивались в очередь оптовики, с качеством которого знакомы многие покупатели в городе, я помню во всех подробностях. И мне будет очень интересно обо всем этом рассказать, потому что это предприятие сейчас является типичным новым рентабельным предприятием, у которого есть будущее, а сами Надя с Колей, как его руководители, какие бы у нас ни были личные счеты и если оставить в стороне внутренние отношения, являются как раз теми «новыми русскими», о которых без конца как о спасителях России и отечественной экономики идет речь. И на мой взгляд, если уж считать этих «новых» спасителями страны, то искать их нужно не среди тех новых финансовых и промышленных воротил, сделавших свой капитал на партийных деньгах и приватизационных махинациях, не среди тех «новых русских», которые «наковыряв» в обстановке повсеместного разброда и криминала кучку миллионов долларов продажей ресурсов туда и торговлей импортным бракованным барахлом здесь, «съехали» за «бугор» и уверяют, что вернуться сами и вернут стране деньги, лишь только нормализуется у нас жизнь, закончится разгул криминала и их детям станет безопасно ходить в школу, - а искать таких надо именно среди подобных маленьких предпринимателей, вцепившихся мертвой хваткой в свое маленькое производство (да что эти пять тысяч долларов по сравнению с ворованными миллиардами, на них за «бугор» не съедешь!). Именно только такие и работают на восстановление отечественной экономики, именно они борются с деструктивными законами, рождаемыми в мафиозной глубине госаппарата новыми финансовыми и промышленными воротилами и в таинственных недрах правительственно-президентского клана, они противостоят вымороченной политике налоговой инспекции, изобретая способы уменьшать для себя налоги и этим сохраняют предприятиям жизнь, они научаются работать в обстановке сплошной мафиозности и вездесущего рэкетирства, преодолевают повышенный интерес санитарного, ветеринарного и эпидемиологического надзоров (своего-то производителя легче придушить, чем зарубежного шарлатана, поставляющего сюда всякую запрещенную к продаже в их странах недоброкачественную дрянь), они вкладывают в производство свои маленькие средства, пусть тоже добытые не всегда красивым путем, но в производство и здесь. Они дают рабочие места и создают отечественную конкурентоспособную продукцию, и если уж от каких-то «новых русских» и зависит нормализация жизни в стране, то зависит она все же именно от таких. Именно такие только и в состоянии нормальную жизнь здесь сделать.
      Это, конечно, если рассуждать высокими категориями...
    Что же касается нас самих, вклада нашего предприятия в нормализацию отечественной экономики, то у нас «спасение страны» начиналось не так торжественно...<!-- phpmyvisites -->
<a href="http://www.phpmyvisites.net/" title="phpMyVisites : приложение с открытым исходным кодом для ведения статистики по веб-сайтам, использующее PHP/MySQL и распространяемое на условиях лицензии GPL."
onclick="window.open(this.href);return(false);"><script type="text/javascript">
<!--
var a_vars = Array();
var pagename='';

var phpmyvisitesSite = 1;
var phpmyvisitesURL = "http://miheev-snezhina.ru/static/phpmyvisites.php";
//-->
</script>
<script language="javascript" src="http://miheev-snezhina.ru/static/phpmyvisites.js" type="text/javascript"></script>
<noscript><p>phpMyVisites : приложение с открытым исходным кодом для ведения статистики по веб-сайтам, использующее PHP/MySQL и распространяемое на условиях лицензии GPL.
<img src="http://miheev-snezhina.ru/static/phpmyvisites.php" alt="Statistics" style="border:0" />
</p></noscript></a>
<!-- /phpmyvisites -->

2

      В то время как знакомая моих давних школьных друзей Надия организовывала в Новосибирске очередной умирающий год от года строительных кооператив, а таксист Коля с энтузиазмом вкалывал автослесарем в чьей-то автомобильной мастерской, я в Москве около станции метро «Университет» начал спекулировать картошкой.
      Шла весна 1992 года. Ельцин подтвердил указом, что делать можно все. Гайдар отпустил цены, и народ в состоянии ступора взирал на ежедневно, как в счетчике таксомотора, выскакивающие цены над прилавками магазинов и на стремительно, как ускоренные кадры в кино, меняющуюся жизнь.
     Именно в это время я после очередного приступа скуки, закончившегося очередным опытом аскетизма, когда питаешься одной только кашей и травкой и о еде только и думаешь, вдруг гениально решил, что пора серьезно занять коммерцией. После голодания, после которых мне часто приходят всякие умопомрачительные идеи, я быстро и бесповоротно (сейчас мне даже удивительно думать о такой былой моей категоричности) решил, что надо начать свое дело. Именно дело. И свое.
      И для этой цели я привез из Новосибирска свой «ЕрАЗ».

      У меня оставался от кооперативных времен, от моего поверхностного участия в деятельности одного новосибирского рыболовецкого кооператива, давно уже благополучно почившего, допотопный старый легковой фургон Ереванского автомобильного завода, который я использовал по преимуществу для поездок на охоту и на который у меня был выправлен смачный документ, позволявший мне на нем «осуществлять творческие поездки, связанные со сбором литературного материала по всей территории СССР». И именно это зеленое чудовище я из Новосибирска и пригнал.
      В Новосибирске стояли еще морозы, сахар стоил уже сто рублей килограмм - в два раза дороже, чем в столице, и, уезжая после недельного пребывания дома обратно в Москву, я увез с собой денег на два мешка сахара, заказанных родственниками для их летних садоводческих нужд. Эти-то деньги и помогли мне, именно с них все и началось, именно на них я купил свою первую тонну картошки, поскольку своих денег к тому времени у меня уже не было - не будь дурак, последние рубли с книжки, остававшиеся от гонораров, чтобы они не обесценились, я потратил еще в 1991 году.
      Свою первую тонну картошки я привез из Рязани. Потом я уже не забирался так далеко и ограничился расстоянием в сотню километров. Но рязанская - купленная прямо на рынке - картошка была исключительная. Я продал ее за один день у метро «Университет» и сразу сделал себе рекламу. Потом, хотя картошка была другая, хозяйки зачастую предпочитали покупать ее все равно у меня.
      Я только постоял, открыв заднюю дверь ЕрАЗа, десять минут до первого покупателя, а потом ко мне уже образовалась очередь.
      Эх, какое было благословенное время! Действительно, можно было делать все. Никаких тебе инспекторов, проверяющих, указывающих, ни милиции, ни санэпидемнадзора, ни поборов, ни фактур, ни разрешительных бумаг, ни налогов, и торговать можно практически где угодно! Вытаскиваешь только какие-нибудь, какие ни на есть, весы, встаешь с краю рыночка, а то и вообще где попало, но обязательно по главному ходу людей - и лишь успевай взвешивать и считать деньги.
      Продал я тогда на сумму в два раза большую, чем потратил. На все мероприятие у меня ушло два дня. На третий день я поехал за следующей тонной и продал ее так же быстро, накрутив на этот раз только восемьдесят процентов, потому что в ближних районах покупал картошку уже дороже. После третьего же раза я смог купить сахар родственникам, избавившись от моих по отношению к ним долгов.
      Регулярно через день я уезжал рано утром и привозил картофель к вечеру, купив его в какой-нибудь деревне. Это была самая сложная операция. Был разгар весны, погреба освобождались, народ отбирал семенную картошку и продавал остатки. Но вызнать, найти, помочь достать из погреба, а потом еще сторговаться было делом достаточно хлопотным.
      На второй неделе моей работы у меня была уже продавщица. Бабушка-пенсионерка, до сих пор благодарная мне за два процента с выручки, которые я в то голодное время ей платил. На третьей неделе я решил задействовать весь свой «автопарк» и взял водителя на имевшийся у меня «Запорожец». Теперь я только ездил в область для закупа, а продавалась картошка и подвозилась из нашего подвала к месту продажи уже без меня. Оборот теперь шел в два раза быстрее. На столе моего семейства появились ранняя зелень, дорогостоящие свежие огурцы и помидоры, которые я покупал у соседей по рынку в конце торгового дня. Но не это было главной моей задачей, и как мои домашние ни подбивали меня на какие-то более существенные приобретения, я сопротивлялся упорно, маниакально держа в голове свою главную цель - капитал. Тут уж я стоял насмерть.
      На втором месяце у меня денег было уже настолько порядочно, что я перестал вписываться в свою торговлю. Подобное обстоятельство меня стало мучить, я не имел возможности вкладывать в закуп все деньги и большая честь оставалась без движения, не принося прибыли. «ЕрАЗ» мой больше тонны за раз привезти не мог никак, и я стал перед выбором, либо каким-то образом расширять дело, либо переходить на более дорогостоящий товар. Я внимательно присматривался к тому, как происходила торговля огурцами, которые подвозились из парников Подмосковья и которыми занималась в нашем районе азербайджанская община. Огурцы шли влет. Парню продавцу только сгружали с машины ящики и выставляли весы, грузовик уезжал определять следующего продавца в другом месте и забирал отторговавшегося к вечеру. Но эта ниша была уже занята, начальный момент я упустил, у меня недоставало тогда денег. Первое отпадало. Можно, конечно, было попробовать, покупательский рынок в Москве, в общем-то, бездонен, но смущал момент криминальной конкуренции. Слишком я запоздал, чтобы вписаться в уже поделенные зоны торговли: освоившись на своих местах, продавцы все же начинают ощущать себя хозяевами и стараются препятствовать появлению конкурентов и снижению цен. Меня и с картошкой-то уже не раз за сбивание цены пытались трясти за грудки конкуренты, и я как человек некоммерческой, «художнической» направленности в таких случаях всегда посовал . Я не был еще готов отнестись с энтузиазмом к романтике Дикого Запада и с ружьем защищать свое ранчо, такое мне еще было непонятно. Два раз меня выживал с места на другую станцию метро один особо горячий торгаш с тремя тоннами картошки на «ЗИЛе», и оба раза я уступал. Возможность быть побитым или посаженным на перо не вписывалась в мою программу. На мой взгляд, такое не стоило свеч, с самого начала я дал себе зарок не относиться к своей затее слишком серьезно.
      Так что оставалось второе...
     У нас в соседках по дому жила одна одинокая молодая мать с пятилетним сыном, с которой мое семейство было в приятельских отношениях. Работала она диспетчером в ДЭЗе и как-то поделилась со мной наблюдением, чем спекулируют работающие в ДЭЗе дворниками семьи-татары, составляющие по традиции среди московских дворников большинство. Как она завидовала потом мне, воспользовавшемуся ее подсказкой и пустившему в ход эту идею. Но что могла сделать она? У меня была машина, у меня была одержимость работать, были средства, а она единственное, что была в состоянии сделать - это после работы попродавать на углу индийский чай, которым ее снабжали имеющие связи с оптовыми базами подруги-продавщицы. Чтобы после этого сразу бежать тратить заработанные деньги на какую-нибудь радость для ребенка.
     И здесь как раз выявляется первый щепетильный вопрос коммерческого мира: как делиться прибылью и нужно ли платить за идею? Раньше, при социализме, такой вопрос вообще бы не возник - все делилось поровну, а за идеи уж и совсем никто не платил, интеллектуальная собственность была, в основном, общей. Но вот если идея в новых обстоятельствах приносит тебе деньги, нужно ли за нее платить? И если нужно, то сколько - один, два, десять процентов, или должна быть какая-то одноразовая выплата и потом эта идея уже полностью твоя? Где тот справедливый «цивилизованный» договор? Как определить справедливую стоимость? Ведь ты обработал идею, ты вложил в нее деньги, старание, выдумку, ты рисковал, нес ответственность, а тот всего лишь произнес слово... К тому же у тебя всегда есть оправдание законами рынка: не воспользуешься, исходя из своих высоких принципов, ты, воспользуется этой мыслью другой, обязательно воспользуется, свято место пусто не бывает. Ниша очень быстро заполняется, следом придут большие фирмы и все равно неизбежно задавят и тебя, и любого другого, у тебя очень мало времени, до досужих ли рассуждений о справедливости?.. Вон челноки... Заплатил ли кто-нибудь первому челночнику, а ведь по его схеме, отняв у него и идею и составив жутчайшую конкуренцию, работают сейчас сотни тысяч. И внутренние оправдательные причины: инфляция, каждый день не вложенные деньги теряют свою цену, и ты без конца знай вынюхиваешь, выспрашиваешь, выискиваешь, куда и как их вложить, всегда держишь ухо востро, у тебя всегда беспокойство, всегда болит за накопленные деньги, за «капитал», голова...
     Но с другой стороны, с подачи этого советчика я свои деньги увеличил во много-много раз. И следом еще вопрос: а что бы я делал без этой идеи?
     И пусть я эту женщину все же как-то отблагодарил. Я давал ей без востребования деньги в долг, находил иногда за вознаграждение работу в своем «деле», но тем не менее, и я, и она, оба мы понимали, что по сравнению с тем, сколько я на ее идее заработал, все мои подачки - пустяки.
     Можно все это назвать мелочами, ненужными умствованиями. Но не очень получается, потому что в отбрасывании подобных мелочей и оставлении таких вот досужих умствований, которым прежде отдавалось все время, на которые был потрачен, если прикинуть, не один десяток лет собственной жизни, а тем более в утешительном откладывании решения упомянутых вопросов на потом: рассужу и сочтусь по завершении формирования капитала, который ты, кстати, может быть, собираешься и вовсе употребить еще и на какое-нибудь благое дело, - в оправдывании себя жестокими законами рынка содержится все-таки оттенок предательства. Потому что никакого завершения формирования первичного капитала не происходит, он всегда под угрозой, его всегда недостаточно, всегда он требует увеличения и борьбы за его сохранность, процесс бесконечный. И тебя подавляет процесс, некогда вспомнить о мелочах, некогда умствовать, не доходит никак до благого дела.. Наблюдая за собой, в своей уже выработанной литературной способности отстраняться и воспринимать себя как материал, со стороны, я чувствовал, как по мере углубления в коммерцию в своем маниакальном стремлении добиться «капитала», я приносил в жертву все больше подобных «мелочей» , подобных сумасбродств. Привыкал автоматически оправдываться разными причинами и все меньше нравился себе...
      ... Ты начинаешь хуже спать, меньше радуешься маленьким радостям жизни, утрачиваешь покой. Суетно и тревожно складывается твой день, меняется выражение лица, делаешься замкнутым и черствым, делается жестче взгляд, суше и гораздо реже возникает в тебе смех, ты перестаешь, как раньше, привлекать к себе людей, - а если еще привлекаешь, то обязательно не упустишь случая, чтобы и это с выгодой не проэксплуатировать; быстрее начинаешь стареть. Начинаешь иначе смотреть на привычные, казалось бы, уже вещи, у тебя начинает меняться восприятие, даже мировоззрение: отбор фактов, поступающих в сознание, становится иным. Другие почитываешь книги, другие ведешь разговоры, тяжелее становится сосредотачиваться на отвлеченном, верующему - думать о Боге, пишущему стихи - проявлять свои способности и т.д. и т.д. Во всех отношениях человек становится другим и, чего греха таить, хуже. И если считать, что с возвратом к рынку, любому, какому ни на есть, коммунистическому, дикому, цивилизованному, моральный климат в обществе улучшается, то это значит, по-моему, вводить себя в большое заблуждение...

      В общем, вторым моим товаром стал сирийский тюль. Гардинная ткань фирмы Olabitex, которой сейчас, много лет спустя, завешано, пожалуй, каждое десятое окно в стране.
      Соседка только сказала мне, что дед ее знакомых дворников, живущих в общежитии, татарин, приезжает к своим внукам раза два в месяц на день-другой купить в магазинах материал и увозит его в рюкзаке куда-то к себе в Татарию, чтобы продавать его в больших городах, в Казани, Канашах, Ульяновске, приходя с ним в проектные институты и разные учреждения.
     И уже через два дня я ехал на своем «Запорожце» открывать себе новые возможности, горизонты и края.
     Тюль оказался действительно товаром золотоносным. Если бы у меня было достаточно денег и я мог бы забить им «Запорожец», а потом, отторговавшись, незаметно для посторонних глаз исчезнуть и вывезти выручку (что, пожалуй, не менее важно), я бы вообще озолотился. Но в том-то и дело, что денег мне всегда за всю мою торговую деятельность, когда у меня что-то выстраивалось и «стрелял» какой-то товар, хронически не хватало. Не имел я ни партийных денег, ни льготных кредитов, негде было украсть, нечего было заложить существенного, и поэтому тот сказочный, фантастический, разгульный, разудалый момент в истории нашей страны, характеризовавшийся суперприбылями и дележом общественной собственности, я упустил. Ну да что печалиться, либо надо было ориентироваться вовремя, либо теперь уже не ныть и утешаться тем, что достигнуто.
     Самым главным достоинством тюля являлось то, что он, дорогостоящий, был очень компактен, легок и в одну небольшую и совсем не тяжелую сумку его входило на сумму, равную стоимости почти двадцати тонн картошки. И бешено, я подчеркиваю это слово, бешено он раскупался женщинами.
     Но до того, как я все это выяснил, мне пришлось пережить немало нервных потрясений. В первую мою поездку занесло меня аж за тысячу километров от Москвы. В направлении, которое я выбрал, трудно было найти большой и удобный город. В Пензе не покупали, в Кузнецке я не нашел даже где пристроиться, в Сызрани меня ограбил наглый золотозубый цыган, принудив на рыночке, на котором я выкатил свою «штуку» тюля на капот «Запорожца», чуть ли не половину всего моего запаса продать ему по цене в полтора ниже московской. И я ничего не смог сделать против. В чужом городе, на чужом рынке, с уверенно держащимся наглым цыганом, застращавшим меня своим табором... Пришлось сматываться оттуда подобру-поздорову. Четыре дня не мог отыскать способа продажи и начал уже впадать в панику: продам ли я тюль вообще когда-нибудь, или, может быть, он останется при мне уже навечно... Шарахался ото всех подозрительных лиц, ночевал только на заправочных станциях в машине, и когда наконец забрался за тысячу километров от дома и попал в Тольятти, то, спускаясь с Жигулевских гор по серпантину дороги и обозревая вдали за Волгой бесконечные кварталы домов, я не думал еще, что это будет мой город, что это будет мое Эльдорадо. Пусть и тут мне пришлось безуспешно постоять у двух институтов, ловя кислые взгляды сотрудников и выслушивая жалобы по поводу того, что второй месяц не выплачивают на работе зарплату . И пусть я продал там всего какие-то несколько десятков остававшихся метров, причем одну половину женщинам в пошивочном ателье, заглянув в него случайно, а вторую опять какому-то цыгану, выросшему тут же у прилавка как из-под земли и увлекшему меня куда-то на окраину города в зону частного сектора, где я во дворе грязного покосившегося домика, на не строганном столе, в окружении цыган отмерил тюль старой беззубой цыганке, его жене, торговавшейся со мной до седьмого пота (но все же заплатившей деньги!). Пусть все было и там поначалу очень невразумительно и прибыль сложилась самая минимальная (но все же была! Учитывая грабеж...), домой я не ехал, а летел. Потому что чувствовал: задача решена, предприятие освоено, место найдено, можно дать голову на отсечение, но в этом городе работа есть.
      И уже через несколько дней, отдохнув от потрясений, с сумкой и рюкзачком поехал я в Тольятти опять. На этот раз только уже на поезде. Гнать «Запорожец» за тысячу километров из-за трех-четырех десятков килограммов я посчитал нерентабельным.
      Конечно, так тревожнее, но зато ты не привязан к машине, а в поезде имеешь возможность спать хоть все пятнадцать часов.
      И таким образом я принялся ездить в Тольятти через каждые три-четыре дня.
      Я вел партизанскую жизнь, маскируясь под туриста. Это было не лишнее, если учитывать былую криминальную обстановку в Тольятти вокруг главного автомобильного завода страны, о которой тогда писали все газеты, употребляя страшные слова «автомобильный бандитизм», «рэкет», «спекуляция», «мафия», и если учитывать мои собственные наблюдения, основанные на постоянном контакте с цыганами, как выяснилось позже, широко представленными в этом регионе.
      Поскольку единственный прямой поезд в Тольятти из Москвы приходил только к вечеру, я был вынужден проводить в городе ночь обремененный тюками товара. На вокзале, пристанище всех бичей и туристов, я ночевать не рисковал, а ночевал в палатке в зоне отдыха на берегу Жигулевского водохранилища. Рюкзак и сумку с дорогостоящим товаром прятал, тщательно маскируя, в лесу, для чего использовал весь свой охотничий опыт (кстати сказать, за все эти последующие годы коммерции на охоте по-настоящему я так ни разу и не был!!). И рано утречком, сняв палатку, с которой, к слову, прошел не раз по Алтаю, побывал в десятке мест по Северу страны, которую сам шил и довел ее облегченный вес всего до одного килограмма (и Боже ж мой, на что тратишь накопленные за столько лет отрешенчества и бегства от «тоталитаризма» благородные навыки бивачной жизни!!!), которая долгое время в дополнение к спальнику являла собой для меня дом, образ жизни и мировоззрение, - я доставал из укромного места свою поклажу, выбирался из леса и садился на конечной остановке на троллейбус, чтобы доехать на нем до какого-нибудь управления завода, конторы СМУ, исследовательского института, где бы работало много женщин. Город на предприятия был богат... Я только входил в вестибюль, за проходную не углублялся, договаривался либо с профкомом, либо просто с вахтером, чтобы мне выделили какой-нибудь столик, раскатывал по нему, пуская волной, образец. И просил включить свет...
      И среди женщин конторы начинался переполох.
     Что-что, а красивая ткань - это все-таки достижение Востока. Это своя культура, история, традиции, свои таинства. В те годы ни одна женщина не могла устоять перед видом ткани для гардин, которую начали поставлять нам сирийцы. И когда она лежала, сверкая люрексом, на столе, или собранная буфами была вывешена на стену, она действовала прямо на женское подсознание, затрагивала какие-то тайные струны, и любая из проходящих мимо просто не могла к моему столику не подойти.
      Новость о гардинном материала в вестибюле распространялась моментально, и уже через полчаса у моего столика был решительно весь женский персонал.
      И нельзя сказать, что этого материала не было в магазинах. Он был, особенно в магазинах коммерческих. Стоил, правда, он там в два раза дороже, чем в Москве, в то время как у меня наценка была всего процентов пятьдесят-сорок. Но главное было даже не это, главное заключалось в самом эстетическом воздействие материала в казенном институтском фое или сером конторском вестибюле на женское воображение. Женщины просто немели от восторга.
      Ну, и еще, конечно, срабатывал эффект заразительности: одна, вторая, третья - а потом покупали уже все. И пусть не давали два месяца получку, для меня они находили деньги все равно. Я даже сравнивал себя порой в уме с коробейниками, описанными в «Охотничьих рассказах» Тургенева, которые прозывались «орлами» и которых зачастую бивали, отловив на задворках деревни, возмущенные мужья. Женщины занимали, перезанимали, ездили в обед домой за деньгами и все равно покупали у меня тюль, выстраиваясь в очередь. Представить только, отдавали мне каждая по ползарплаты и еще выстраивались в очередь!..
      Отторговывался я за два-три часа и сразу же уезжал домой в Москву, чтобы через три дня вернуться с новой партией. Капитал мой рос в геометрической прогрессии. Мое воображение рисовало уже пять тысяч процентов дохода в месяц. Это была фантастическая цифра, но основания для нее все же были: реализация шла очень легко. Одну только улицу Промышленную я обрабатывал в несколько приездов, потому что на ней одной была уйма предприятий, заводы следовали один за другим. Я неистовствовал. Я просто сатанел от жадности, не давая себе ни сна ни отдыха и не обращая внимания ни на что, кроме прибыли. Я всегда последовательно рассматривал любую возникающую у меня страсть, если она не была связана с полом непосредственно, как сублимацию либидо. И всегда самонадеянно считал, что знаю, откуда что идет. Но тут я терялся. Ни одна другая страсть, ни одно увлечение не захватывало меня так сильно. Я уже не понимал, чему приписать такое: либо специфике мира денег, либо тому, что начал уже выходить из этого возраста. Я прекрасно помнил механизм сублимации, испытал его неоднократно, и когда увлекался планерными полетами, и когда увлекался охотой, литературой, синхронным плаваньем т.д., и т.д. - но тогда при сублимации либидо - я отчетливо осознавал - происходило, требовалось некоторое внутреннее усилие, по крайней мере первоначальное, после чего уже, с подавлением, переоформлением либидо, происходил еще и какой-то экстатический всплеск, прозрение, умиление в бескорыстной любви к внеполовому предмету, озарение, вдохновение. Тут же все было по-другому.
      И хотя я замечал, что женщины, исходя чувственной истомой к материалу, который я им демонстрировал, испытывали нежность заодно и ко мне, я ни разу не взглянул ни на одну из них с особым вниманием. И хотя они привычно кокетничали, интересовались у меня, откуда тюль и какой расцветки висит у меня у самого дома, какой рисунок предпочтителен мне и кто я такой и как называется моя деятельность, и хотя подчас среди них бывали очень привлекательные, и хотя я тоже отвечал им, тоже шутил с ними, разговаривал, тем не менее, ни одна бесовская мысль не прокралась в мою голову. Ни разу не пришлось мне себя наставлять или, тем более, с собой бороться. Я поражался сам себе. Остатками ума, не задействованными в коммерции, я отмечал, что меня совершенно перестали интересовать женские прелести. Сами женщины, переговорив у моего столика со мной и друг с другом, даже и отвечали на мой и свой вопрос, делая шутливый вывод: «Это наши новые купцы. Они уже не влюбляются. Мы, женщины, им не интересны, у них все заменяют деньги...» С ласковой шутливостью и смеясь. Но в их словах была абсолютная правда.
      Если тут и присутствовала сублимация, происходило замещение, то эта страсть впитывала всю энергию либидо целиком, без остатка, мешая понять что происходит и что из чего. Причем, она, энергия, не давала ни экстаза, ни прозрения, ни умиления, оставляя только одержимость и иссушенность. Повторяю, при полном отсутствии полового начала. Или, как знать, может статься уже вследствие отсутствия его. Комплекс Гобсека...
      Все это было очень ново для меня, происходило какое-то постепенное вовлечение меня в совершенно неизвестную завораживающую сферу, сухую и безжизненную, как песок пустыни. Эта страсть умертвляла все. И ладно бы страсть, великая страсть с большой буквы. Но ее ведь и великой не назовешь. В ней не было ни возвышенности, ни поэтики. Она была совершенно непоэтична. Ни романтики, ни упоения, лишь ровный, всепроницающий, равномерно распространяющийся и захватывающий тебя всего жар. Я долго думал на эту тему и пришел к выводу, что тут не во мне дело, не в моей личности, не в моем возрасте. В гобсековской страсти, в деньгах, романтики не может быть вообще. Даже когда мы говорим о романтическом золоте Джек-Лондонского Клондайка, мы все-таки подразумеваем романтику не в самом золоте, не в самих деньгах, а, напротив, в отсутствии их, в пути достижения, в трудностях, в игре, в которой борются за приз, пан или пропал... Обладание же деньгами содержит в основе и порождает эмоции совсем иного рода...
      С места продажи я исчезал всегда незаметно. Рюкзак в сумку. Посмотреть, нет ли за тобой наблюдающих глаз и быстро забраться в проходящий мимо троллейбус. Какие, там, женщины, Господи, разве это в голове, надо продуманно покинуть поле боя. Завершение операции тоже должно быть проведено серьезно. В том криминальном мире, в каком мы сейчас живем, расслабляться в подобной ситуации более чем неуместно. Можно даже еще поменять троллейбус. Как в детективных фильмах. Но вот когда ты уже полностью почувствуешь оторванность от места действа, тогда действительно наступает облегчение. Операция завершилась. Можешь поднять голову, посмотреть на небо, вдохнуть полной грудью, сходить в столовую, в кино, наконец. Но поскромнее, не зарываться. На вокзале, в долгом ожидании поезда, можешь даже разлечься вслед за всеми где-нибудь на травке, неподалеку, правда, от людей, в твоей повседневной, как у всех, одежде внимания ты не привлечешь. Можешь, если уж не вытерпишь, сморит тебя любопытство, уединиться даже в лесу и посчитать деньги...
      Но сытая удовлетворенность скоро проходит и все начинается сызнова.
      За один приезд оборотная сумма увеличивается почти в полтора раза. Поскольку товар этот был очень легкий и привезти его, даже на поезде, можно было немереное количество, получаемая выручка могла без ограничения вкладываться в новую партию и каждая новая вкладываемая сумма была в полтора раза больше, чем предыдущая. В этом направлении был полный простор. Другое дело, что очень много времени тратилось на дорогу, на доставку, учитывая еще, что продавалось все, что привозилось, в считанные часы. Я пытался максимально сократить время в пути, но это было очень трудно, поезд ходил крайне неудобно и минимальный цикл был все равно только три дня и еще суббота и воскресение выпадали. И потом, я был не железный, ездить туда обратно на такое большое расстояние было и физически очень тяжело.
      Поэтому с наступлением летних отпусков я, решив полностью посвятить себя делу, отправил свое семейство на все лето отдыхать и выписал из Новосибирска к себе двух болтающихся без дела на каникулах племянников, чтобы расставить их на «вакантные» места.
      Теперь у меня, вроде бы, получалось все достаточно стройно. Мы все так же «косили» под туристов. Я перегнал в Тольятти свой «Запорожец» и жил в нем. Ребята подвозили мне материал, купленный в указанных мной московских магазинах, используя для этого рюкзаки и байдарочные пеналы, кстати, очень удобные в этом отношении, в них входило тюля по несколько, намотанных одна на другую, штук. Я же встречал их на вокзале в Тольятти и отправлял с деньгами обратно, предварительно научив их тому, как вести себя в поезде: не выходить из купе в тамбур курить вместе, есть только у себя в вагоне, пива не пить, в скандалах и происшествиях не участвовать и спать, держа сумку с деньгами у себя под головой. И никогда, никогда в криминальных ситуациях на защиту денег в борьбу не вступать. Продавал я чаще всего сам, иногда с ребятами, когда им не надо было перед выходными ехать в Москву, и все больше расширял зону деятельности, добравшись уже до многочисленных предприятий и управлений автомобилестроительного завода. В одной конторе больше двух раз я старался не появляться, за два раза происходило по существу полное насыщение, дни авральной покупки не могут следовать без конца один за другим, зазевавшиеся же единицы были уже не интересны, наша задача была снять пенки. Иногда мы вместе уезжали в Москву, тогда я оставлял машину на автостоянке неподалеку от вокзала, чтобы было удобно, приехав с грузом, сразу в нее сесть. А иногда мы ночевали в машине все трое, и утром я отправлял ребят в Москву на самолете.
      Один день с помощниками я все же выиграл. Мои сто сорок процентов тикали теперь каждые два с половиной дня как часы. Деньги росли будто сами, все было накатано и отработано. Но мне все равно не было покоя, я все равно страдал, все равно мне казалось, что оборот проворачивается слишком медленно, что он слишком растянут, что, в основном, с пацанами я лишь облегчил себе работу физически, а время доставки из-за неудачного расписания движения поездов сократил очень незначительно, а что сокращать все равно как-то надо, время не ждет, коньюктура может измениться, а денег еще слишком мало, мало, мало... И тому подобное...
      Вот я лежу на склоне дня один на бережку Жигулевского водохранилища, помешиваю готовящуюся на костре в пустой консервной банке кашку и посматриваю на загорающих в отдалении девушек без лифчиков. За спиной у меня моя машина, в ее багажнике - товара на несколько таких машин. Светит солнце, тепло, вода искрится, белеют паруса яхт вдали...
      И мне бы отнестись ко всему этому как к приключению... И радоваться бы тому, что лежу с кучей денег на берегу, что отдыхаю на Жигулевском море, как автотурист, что доходы растут сами собой и завтра будет худо-бедно больше, чем вчера, - насколько-то всё равно будет больше... Но азарт, но алчность!
      И казалось бы, столько любопытного... Ночуем мы, например, с одним из племянников в моей тесной одноместной палатке в лесопарковой зоне какого-то санатория, в котором палатку ставили уже в самой темноте на ощупь, слушая подгулявшие голоса невдалеке. А ночью спасаем от начавшейся грозы свой ценный груз, суетясь под проливным дождем вокруг палатки, промокая до нитки и пакуя свои объемистые тюки в полиэтиленовую пленку. А утром, умытом и чистом, в тишине выходим с рюкзаками из леса в залитый туманом город, чтобы на первом же подвернувшемся предприятии, выплывшем из белой мглы, предстать со своим тюлем перед пораженным взором здешних работниц, как в сказке, и услышать от них, вспомнивших сразу только на этой неделе прошедшую рекламу штор по телевидению:
      «Вы из телевизора?..»
      …Но мысли о сокращении затрат, о нехватке оборотных средств, об экономии, о бережливости...
      Сколько занимательного, сколько материала, и одно только наблюдение над тем, что ты чувствуешь, когда видишь, как у тебя на глазах твой забитый денежными купюрами бумажник превращается в два...
      Но нет. Снедает какое-то серьезное отношение к предмету. Не могу ни расслабиться, ни обрадоваться, ни успокоиться, ни понаблюдать. Обуревает жажда исправить ошибки, наверстать, сделать процесс рентабельнее, угнетает какое-то «профессиональное» отношение к делу. Как сократить срок завоза до одного дня, на сколько партий разделить поставку, как расставить ребят, на сколько частей распределить общую сумму, с которой они ездят, а от этого во многом зависит процент прибыли, как полнее охватить город... Может быть, это наследственное. И алчность, и прижимистость, и серьезность. Мой прадед по материнской линии Яков Дмитриевич Верхов был купцом в городе Новониколаевске, он имел серьезный зарегистрированный капитал во сколько-то там тысяч рублей, соответствующий капиталу купца второй гильдии, магазины, доходные дома, один из которых, двухэтажная каменная гостиница с голыми лепными амурчиками по карнизу и изображением камеи над входом, еще до 1988 года стоял в самом центре города на площади Ленина и был определен советской властью под областную прокуратуру. Вполне вероятно это может быть наследственность, кровь. Но, тем не менее, мысли только о том, как, что, сколько и почем? И ни любопытства, ни удовольствия от жизни, ни свежести восприятия - ни даже интереса к этим девушкам, загорающим на берегу...
     «Вот купаются девушки в Жигулевском водохранилище без лифчиков...
      Говорят: звезды, знаменитости, далекая недоступная жизнь... А наша жизнь на фоне этой масштабной, звездной жизни - ничто, и мы - ничтожества. Там возможности, воля, свобода, там оставляют след в истории... А нам что? А нам... а нам остается распорядиться своим собственным телом! Тем, что дано уже именно нам. И определиться с ним со смыслом. И тоже стать свободными, с возможностями, с поступками и - личностями...
      Вот они купаются с голыми грудями, презрев то, что их может за этим кто-то застать, и совершают своего рода поступок. И в этот момент они строят, созидают свой собственный мир. Свой особый, только им свойственный. Нам ничего не дано, мы ничем не одарены, мы ничтожества, в провинции, в глуши, на позеленевшем от времени водохранилище, да еще и в стране сплошных несвобод. Мы ничего из себя не представляем, следа в истории не оставим, заметного ничего в жизни не свершим, выдающимися не будем. Но мы имеем тело! И это целый мир! Распорядиться с ним умело. С фантазией, с умом, с выдумкой. Артистично, героически, жертвенно, художественно, самоотверженно и т.д. Да мало ли как!.. И этого мало?..
      «Дано мне тело...» Нет, не об удовольствиях тела в этом случае идет речь, не о наслаждениях, а о том, как это тело и в каком ракурсе и куда поставить!.. Как с ним определиться... Например, с точки зрения художественной, с точки зрения искусства. И ты уже художник. И эти девушки с голыми грудями в брызгах воды, на которых с противоположного конца пляжа хмуро поглядывают (или тайно подглядывают) благовоспитанные смиренные граждане уже художественно и свободно со своими телами определились...»
      И дальше в блокноте одни цифры и столбики. Одни вычисления…
      ...Провожу свободные два дня в ожидании рабочего понедельника в лесу за Тольятти - далеко от города, на живописной поляне, в пору самого цветения, без комаров, в сухом бору. Вдали виден плавными волнами простирающийся ковер сосновых макушек, то тут, то там прорываемый кудрявыми верхушками берез, светлыми холмиками возвышающимися над ровными просторами соснового моря. Пахнет раскаленной на солнце корой, хвоей, птицы поют где-то в кронах, бабочки летают на высоте. А я - внизу, как на дне колодца, на середине поляны, в глубине своего «Запорожца» считаю и пересчитываю деньги, строю планы последующих предприятий, выдумываю новые способы увеличения прибылей. И не могу ничего с собой поделать, осознавая уже вполне, что на этот раз «застрял капитально», что уже не принадлежу себе.
      До язвенной боли в области желудка мучаюсь, борясь сам с собой, понимаю уже, что это сумасшествие: выгляни, посмотри вокруг, передохни. Недоволен собой, наставляю, корю себя, но не в силах переключиться на другое, осознавая уже вполне, что опять «застрял», и на этот раз застрял «капитально», что уже не принадлежу себе.
      Давно хотел попробовать ответить на естественно созревший и не раз уже возникавший в уме вопрос: как может считающий себя интеллигентным человек заниматься подобным делом?.. До этого все здесь некстати как-то было, сейчас же подобный вопрос даже уместен...
     Лезть через ноги толпы пассажиров со своими сумками на облюбованную вторую, а то и третью, полку, поскольку все кругом занято, а билетов, кроме как в общий вагон, в кассе уже на неделю вперед нет. Являть собой знакомый всем по поездам тип пассажира, получивший из-за своей способности заполнять поклажей все мыслимые и немыслимые пустоты в вагоне прозвание мешочника. Мало того, потом еще торговать, искать место для торговли, вступать с людьми в какой-то идиотический диалог, давать сдачу, получать деньги, расхваливать товар, набивать цену...
      Попробую ответить хоть приблизительно… Есть какая-то прелесть в том, чтобы полностью освоиться со своей ролью. Слиться с ней, стать тем, кому она принадлежит, чьей она является. Скажем, к примеру, ролью шофера. К примеру, в дальнем рейсе, выйти из какого-нибудь, допустим, ЕрАЗа в домашних тапочках, небритому, в засаленных брюках и, никого не стесняясь, проследовать в придорожное кафе, неся с собой пустой термос для кипятка и полотенце на шее. Чувствуя себя в этот момент совершенно в своей тарелке, в чужом городе, как в своей кухне, и приобщенным к несметному полчищу дальнобойщиков-шоферов. Одним из тысяч. Но так сладко осознавать себя кем-то. Быть цельным. Ощущать себя человеком с местом в жизни, с профессией. И важно ли, кем именно в данный момент - писателем, шофером, физиком-теоретиком, землекопом или вот, спекулянтом?! Так радостно сосредоточить себя, отдохнув от одиночества, на подобной игре...
      Но в данном случае вся драматичность ситуации заключалась в том, что игры не получилось. Лучше даже сказать, я заигрался. В этом очередном своем увлечении я отнесся к делу слишком серьезно, не я уже владел ситуацией, материалом, а материал мной. Я не рассчитал сил, попав, видимо, как это говорилось, во власть «желтого дьявола», хватка которого на самом деле крайне сильна. Я даже уже не рефлектировал. Не до того было. Я просто сходил с ума от жадности. Ребят своих гонял нещадно, ругался с ними из-за своих прав на собственность, доказывая, что это наше дело - мое. Стал раздражительный, въедливый, желчный, потерял аппетит, меня стали преследовать экзистенциальные страхи, апатия, состояние полного упадка сил...
      И, тем не менее, от страсти этой своей я все же наконец освободился. Как всегда, выручает меня в таких обстоятельствах, вытаскивает, спасает - это моя скука. Всегда появляющаяся исподволь, незаметно, но постепенно забирающая в руки все права. Зачем я это делаю? Какой от всего этого смысл? И мне до осточертения, до физического отвращения, до тошноты надоедает все то, к чему я еще только неделю назад был так привязан.
      Неожиданно все стало скучно. Вдруг после четырех месяцев интенсивнейшей работы и сумасшествия, когда даже не хватало времени на сон, когда все мысли только о деньгах и когда деньги шли по накатанному и отработанному пути, выстроившись купюрами одна за другой, мне все опротивело. Противно стало считать прибыли, противно ездить, надоел Тольятти, надоел тюль, торговля, морды, поезда, женщины даже, прости меня Господи. Видеть ничего я не хотел, и хотя дело было отлажено, и надо было бы продолжать, я ведь лишался больших сумм, которые доставались сейчас без особых умственных затрат и напряжений, только крути потихоньку и крути, я ушел на покой. Отдавая себе отчет в том, что возобновить после перерыва будет невозможно, ситуация изменится, спрос понизится, цена упадет - и в этом я был прав, как во многих вопросах и до и потом. Прадедовское чутье меня не обманывало, можно было бы даже сказать, что в своих действиях я был прав все время. И не зря я гонял и ребят и себя, не давая роздыха, не зря спешил, старался кого-то обогнать, опасался конкурентов. Конкуренты появились уже на втором месяце работы, причем породили мы их сами. Однажды хорошо одетый молодой человек на «Жигулях" - девятке, тоже торговавший, как выяснилось потом, по вестибюлям контор детскими вещами, заглянул на автопредприятие номер один, где мы как раз находились, чтобы договориться с начальством о завтрашней торговле, и увидел нас, увидел столпотворение, производимое нашим материалом. Боковым зрением охотника, продавая, отмеривая и считая деньги, я отметил и его появление, и то, как он говорил с кем-то в профкоме, как уединился с моим племянником позади у подоконника, предлагая, как потом я узнал, племяннику покупать у нас материал оптом; и племянник лишнее наболтал, и уже на следующей неделе нас ожидала нежданная встреча с его длинноногими продавщицами, торговавшими наряду с детскими распашонками и нашим тюлем на заводе «Химпрепараты».
      И не зря я спешил до конца использовать ситуацию, после перерыва все действительно изменилось и возобновить торговлю тюлем не удалось, пришлось искать другой дефицитный товар. Так что и тут догадки мои подтвердились...
      Но скука, скука... Я спринтер, я могу выкладываться только на короткой дистанции, причем, выкладываться полностью... Но пропадает азарт, исчезает привкус нового, остается рутинная каждодневная работа, и покупают уже не так... Пусть на выручке это почти не сказывается, но нет уже ошалелости у покупателей в глазах, нет столпотворения и очереди. Чинно и мирно идет торговля, а то и приходится еще ходить по комнатам из отдела в отдел, ходить за покупателем, это как-то уже не вдохновляет.
      Сожалея все-таки о приостановлении накатанного предприятия, я еще отправил в конце в Тольятти пацанов одних, учитывая их уже достаточный опыт и знакомство с особенностями города. Дав в напутствие им массу ценных указаний и стимулировав процентом от выручки. Но у них ничего толкового не получилось. Они прибились как раз к рутинной торговле, к знакомым полюбившимся уже прилавочкам-грибочкам у проходной завода «Трансформатор», где могли удобно продавать по несколько десятков метров в день, выкраивая себе на сантиметрах барыш и ночуя в палатке в лесу у завода автоагрегатов. Искать новые места они не стали, и без меня, без подгонялы, хорошей работы не сладилось. Хорошо хоть не обокрали их, что могло вполне случиться, поскольку они нарушили одно из наших главных правил: больше двух раз в одном месте не торговать, чтобы не примелькаться. И хорошо хоть привезли остатки. Я их вытребовал назад в день очередной связи по телефону.
      И на этом сезон мы завершили.
      Денег у меня было, пусть не столько, сколько предполагалось, исходя из 5000% в месяц, но все же где-то на однокомнатную квартиру. Но квартиру я почему-то не купил, не купил вообще ничего существенного, даже на доллары деньги не поменял, не очень это тогда было заведено, и, конечно, сделал ошибку.
      Мы с ребятами уехали в Новосибирск, я присоединился к семье. Потратил какую-то малую часть денег на пустяки, продолжая все так же «свято» хранить «капитал». Но ни о какой коммерции не мог даже и подумать до самой поздней осени.
      Я сходил на Алтай, посмотрел на Аргут, как он, как всегда, чистой бирюзовой струей впадает в тело белесоватой Катуни. Посидел напротив устья, полежал на солнце, переночевал на камнях у воды. Сходил поднялся к Кучерлинским озерам. В Усть-Коксе, в маленьком районном центре, крохотной провинциальной столице с полным набором «цивилизованных» услуг, с парикмахерской, рестораном и маленьким аэропортиком, на автобусной станции в полусуточном ожидании автобуса в Горно-Алтайск наблюдал за людьми, за которыми очень интересно и радостно наблюдать даже после всего недельного твоего отсутствия в мире. Когда спустишься с гор, когда душа твоя полна покоем, ароматами трав и ясным безоблачным небом - на людей ты смотришь со счастливым изумлением. Так любопытны и интересны тебе они. Так ты любишь их, как запахи полыни, цвет листвы и шум горных потоков. И любишь пьяниц и забулдыг, слоняющихся по кривой центральной улице, и представителей местной администрации, несущих важно свои портфели в местные административные учреждения, и туристов с ледорубами и загорелыми лицами, которым ничего не надо, кроме как сидеть на рюкзаках с гитарой у забора автостанции своим кружком. И любишь девушку с церебральным параличом, облизывающую пыльные ранетки у крыльца общественной столовой, видимо, от недостатка денег на столовские блюда. Рвущую их с дерева не до конца разгибающимися, скрюченными пальцами и прямо тут же криво отправляющую в рот. И жалеешь ее не той щемящей слезной жалостью, когда, глядя на ее конвульсивные движения посредством которых она продвигается вперед - десятка два на метр пройденной дороги, - тебе невыносимо хочется закрыть глаза или отвернуться как от стыда и ужаса, и убежать куда-нибудь далеко. А жалеешь трезвой и деятельной жалостью. И я там отдал ей все, оставшиеся от поездки, деньги. Не Бог весть какие большие, даже можно сказать, пустяковые, но достаточные, чтобы вызвать в ней приступ удивления. Я заранее приготовил их, подошел и отдал. Пересилил свою жмотскую натуру - а то, что она жмотская просто до осатанения, надо признаться честно; всю жизнь мне приходится с ней бороться - но поняв, что надо дать, пересилил себя - и такое счастье испытал, когда решился! Подошел, положил деньги ей в руку, и в награду получил восхищенную фразу:
      - О! Сколько!..
      После чего она сразу забыла про меня и только пораженно глядела и глядела себе на ладонь...
      О, если есть все-таки на свете счастье и если когда-то дано человеку ощущать себя счастливым в жизни, то когда еще, как не в такой момент непосредственной радости другого человека, причиной которого являешься ты сам....
      И этим-то незначительным на первый взгляд, но внутренне очень важным, видимо, для меня событием и закончил я бесконечный летний марафон, обрел во взбаламученной душе желанное равновесие и спокойно дожил до зимы...











   ДЕНЬГИ (продолжение) [2]


      Не могу сказать, что описанные выше коммерческие начинания - это был уж совсем первый мой коммерческий опыт в жизни Зарабатывать деньги разного рода путями отсутствием постоянной работы я был приучен. Например, в начале восьмидесятых я жил тем, что время от времени перегонял подержанные автомобили из Москвы в Сибирь. Делалось это так: я занимал семь-десять тысяч рублей, покупал на автомобильном рынке в Москве по доверенности на продажу подержанную автомашину. Чаще всего это был «Москвич-2140», который в Сибири почему-то котировался выше, чем в европейской части СССР. В Новосибирске я его продавал и выручал от сделки где-то тысячу рублей. Это были хорошие деньги. Я мог позволить себе захватить из Москвы ящик отличного вина для друзей и каких-нибудь еще редкостей и в Новосибирске какое-то время ездил на машине. В общем, неплохой был промысел. Тогда, при социализме, подобная деятельность была, не сказать, что запрещена, но почиталась безнравственно-спекулятивной, и охотников до нее было немного, только самые «пропащие», так что особой конкуренции не наблюдалось. Вообще, прекрасно жилось спекулянтам при социализме. И рэкета не было, и вымогательства, и мафии, и бандитов по пути. Спокойный, честный, социалистический спекулятивный труд. Правда, для самых отбросов общества. Но «отбросы» не обижались, такое общественное мнение им было даже на руку. Сейчас вот впору горевать, потому что «спекулировать» в стране стал чуть ли не каждый второй...
      Не все шло, конечно, в моем деле гладко. Например, на Урале я однажды перевернулся, улетев под откос. Это стоило мне трех тысяч рублей: кузов автомобиля пришлось менять, он так сплющился, что уже не подлежал восстановлению. И собственной машины я так и не смог купить при всех тех больших заработках. В основном, я именно просто и зарабатывал себе на жизнь, занимаясь этим нерегулярно и спустя рукава. Я тогда вел жизнь творческую и созерцательную и, несмотря на полную невостребованность своих литературных опытов, деньгами самими по себе интересовался мало. И перспективы голодной смерти для меня не существовало. Я пребывал в уверенности, что всегда в крайнем случае смогу занять денег, что-то где-то там купить, куда-то пригнать и продать.
      Но вот в 1992 году возможность занимать деньги резко исчезла. В течение нескольких месяцев, или даже дней, или даже в одночасье люди своих денежных сбережений лишились. Все стали нищими. Я хорошо помню этот момент. Впечатление было такое, что кто имел какую-то собственность: дом, квартиру, машину, дачу, - тот стал буржуа, тот же, кто не имел собственности, тот сразу превратился в люмпена, и стало очевидным, что он не заработает ни на машину, ни на дачу, ни на дом уже больше никогда. Собственность приобрела огромную ценность, деньги перестали что-либо значить, они превратились в пыль. Особенно это видно было по деревне - скажем, подмосковной. Такие великолепные двухэтажные, трехэтажные коттеджи отстраивали себе простые сельчане, что любо-дорого было смотреть. И тот, кто успел до Гайдара, до его «терапии», в «перестройку» взять ссуду, завезти материал, построить дом, а лучше всего вселиться в него, тот весной 1992 года вышел в богачи. Ему было, на что и где существовать; было, чем владеть; было, что оставить детям. Кто не успел, тому оставалось только с завистью смотреть на дворцы и кусать локти. Перспектива сравняться отпадала навсегда. В одно мгновение люди разделились на два лагеря. Даже те, кто начал строительство, понимали, что достроить уже не смогут. Разумеется, если на свои, получаемые в кассе на производстве, кровные.
      Негде стало взять в долг, негде получить кредит, в отношении денег все превратились в голь перекатную. Может быть, именно это обстоятельство и определило все мои тревоги и внезапную и фанатичную идею о необходимости создания своего собственного «капитала».
      Но однако, тревога тревогой, а заставить себя продолжать начатое я не мог до самой зимы, до своего возвращения в Москву, хотя и чувствовал, что инфляция с каждым днем все больше объедает оборотную сумму, неумолимо стремясь превратить мой «золотой запас» в прежние два мешка сахара.
      На этот раз я снова занялся торговлей и проработал еще год без Нади с Колей, объединившись для удобства на некоторое время с братом своей жены.
      Делать можно было еще многое. Отнимать назад дарованные весной девяносто второго года свободы ребята наверху у нас только начинали. Нельзя было, например, уже торговать где угодно и не платя за это деньги. Нельзя было уже не обращать внимания на инспекторов и милиционеров. Власти, сожалея о своих поспешных постановлениях и упускаемых возможностях, немного сдали назад и обложили свободу данью. Милиция и другие «силовые структуры» после нескольких месяцев неопределенности усвоили свою роль в «демократическом государстве» и снова возвращали свои права, свои привилегии, свое самоуважение, свои места обитания и кормушки. Снова стали куражиться, чваниться, вымогать взятки и безбоязненно бить людей в своих «околотках». Стала расправлять крылышки налоговая инспекция, из почти бесправной государственной организации превращающаяся в действующий орган.
      И тем не менее всё еще практически нигде не требовалось отчитываться за происхождение товара, не требовалось разрешения на торговлю и на перевоз. Зачастую вполне достаточно было одного свидетельства о предпринимательской деятельности. Всё еще можно было покупать, что угодно и где угодно и всё так же не платить налогов. И всё еще сохранялось доставшееся от социалистических времен огромное региональное расхождение в ассортименте. То есть в определенных регионах определенные виды товаров продолжали хронически оставаться дефицитом.
      На этот раз я стал зарабатывать деньги на Индийском чае. Индийском чае Московской чаеразвесочной фабрики, который в прошлой жизни считался лучшим нашим чаем и всегда был редким и желанным гостем в провинции. Я покупал его в Москве и отправлял в Новосибирск.
      обойти фирмы-паразиты, к тому времени густо сидящие на каждом престижном производящем предприятии, типа: «Рот Фронт», Бабаевской фабрики, «Красный октябрь», чаеразвесочной фабрики имени Ленина и т.д., - фирмы, накручивающие свои двадцать-тридцать процентов и не допускающие клиентов до отдела сбыта производителей, я выискивал существовавшие еще некоторое время в Москве базы, куда поступал тот же чай по договорам по отпускной цене предприятий и где через знакомую соседку по дому, через ее подруг-товароведов и директоров баз я покупал и Индийский чай и тоже неплохой чай «Бодрость» с незначительным надбавками в пользу посредников. Выигрывал я на этом процентов пятнадцать. Не было на базах - я искал посредника по прайс-листам Московской товарной биржи и где-то в столовой, в окраинном магазине я находил свои полтонны-тонну все равно. С моими средствами, учитывая еще то, во что они превратились за четыре месяца инфляции, мне трудно было иметь дело с большими конторами, я им был не нужен, денег у меня не хватало даже на контейнер. Поэтому я сшибал по мелочам (все приходилось опять начинать сначала: этот же чай в московских магазинах за четыре месяца стал дороже как минимум раз в пять) и отправлял коммерческим грузом в почтово-багажном поезде. Что, кстати. давало тоже большие преимущества, так как груз шел в несколько раз быстрее, чем контейнер.
      Я тогда был среди первых, кто начал использовать перевозку товаров багажом, я это чувствовал. Это было заметно. Когда осенью на Казанском вокзале опробовал новый, невозбраняемый уже вид услуг, и грузил личный коммерческий груз за наличный расчет в багажные вагоны, таких , как я, были единицы. Гораздо меньше, чем уже через месяц другой, а тем более, через полгода – тогда уже было столпотворение и багажные вагоны откупались целком. Тут надо себе отдать должное. Вместо отправки с грузовой станции – отправка с почтового или багажного двора – это была моя собственная находка, как и потом отправка груза с почтовыми проводниками без оформления документов. Вообще, это была пора открытий, и в своем стремлении снимать пенки я за период коммерции прошелся по многим верхушкам, обусловленным кратковерменным периодом вседозволенности, находясь в авангарде мелких спекулянтов, которые нащупывали что-то новое, проверяли, действитетльно ли уже не запрещено, работает ли, и начинали это интенсивно использовать, пока не появлялись и не прибирали к рукам очередное новшество большие фирмы-мастодонты, никогда не отказывающиеся поживиться за счет мелких частников, или пока не набежали вообще все. Например, той же осенью я видел на оптовом рынке в Лужниках во что превратилась торговля сирийским тюлем. На рынке был уже оптовый центр, где с рук продавали – и, кстати, это были цыгане – тюль километрами, и такие же, как я, частники покупали его сотнями метров, чтобы увезти в свою провинцию, в Иркутск или Оренбург. Тюль шел уже почти на уровне обуви и кожаных курток, и занимались им кому не лень. Он проникал все глубже в страну, охватывая все новые регионы и сравнивая цены.
      Конечно, на багажном дворе с новым своим товаром я был не совсем одинок. Время от времени я видел такие же коробки с фирменными этикетками московской фабрики, и отправляли их тем же багажом, скажем, куда-нибудь в Усть-Каминогорск, на Урал. И хотя это были конкуренты, и отправляли их, по преимуществу, ребята кавказких национальностей, видеть мне их было приятно, потому что это было подтверждением, что я на правильном пути.
      В силу отсутствия средств на работу с большими фирмами, у меня и торговля скалдывалась нетрафаретно. Большие фирмы тогда торговали чаем в импортной упаковке, который они привозили сухогрузами, баржами по Черному морю из-за рубежа и который распихивали вокруг огромными партиями. И этот чай был нередко плохого качества, какая-нибудь дешевка, в тот год было сложно с чаем в стране, и «мастодонты» этим пользовались. Я же покупал чай отечественный, проверенный, который невозможно было покупать большими партиями даже в Москве и который очень охотно брали в других городах магазины и, главное. тоже платили за него наличными. И, начав с отечественного чая, я так и не перешел на импортный. хотя потом была для этого возможность.
      Честно сказать, главным аргументом была очередь. Пусть не сам я уже продавал, а использовал новый для меня способ: сдавать оптом в магазины, - я все же по привычке честолюбиво хотел, чтобы за моим товаром стояла очередь. Основной же покупатель, я это прекрасно видел, предпочитал отечественный продукт всем импортным. Да и, признаться, предпочитает до сих пор. Это , разумеется, не скажешь о молодежи, уже заранее сдвинутой на всем «супер-Штатовском», которая может есть даже американские сосиски и пить какой- нибудь совершенно неудобоваримый напиток «Юпи», оставаясь живой и, мало того, приобретая даже иммунитет против содержащихся в подобных продуктах, свавливающих с ног все остальные слои населения, инградиентов. Ну а поскольку сам я уже приближался к консервативному возрасту , я и ориентировался на старообрядного покупателя, составлявшего большинство в стране.
      Следовало бы заметить, что свой предприимчивый подпольщик и тут погоду испортил, начав в отечественную упаковку запихивать всякое второстепенное барахло. И в знакомой каждому коробочке Индийского чая со слоником Первой Московской чаеразвесочной фабрики через год уже стал всюду по киоскам в изобилии продаваться чай совершенно непотребный, который и индийским-то назвать было нельзя. Этот факт до того смешал карты на рынке страны, что много раз обманутый покупатель полностью разуверился в возможности отличить настоящий чай от подделки, и чай Московской чаеразвесочной фабрики сделался в сравнении даже с неопробованным импортным полностью неконкурентоспособным. По этой же причине несколькими годами позже его место занял новый отечественный чай под маркой «Майский», умудрившийся каким-то образом доказать свое постоянство и застрахованность от подделок, «Индийский» же чай на прежний уровень уже так и не вышел. Но зимой девяносто второго-третьего года я еще успел ухватить момент его славы, и с городстью могу заявить, что, если в то время новосибирцы и пили настоящий хороший индийский чай отечественной фасовки, то в определенной степени это была и моя заслуга, привезшего тогда в Новосибирск не одну сотню тысяч пачек. (Потом меня задавила какая-то большая фирма).
      Прибыль составляла опять сорок процентов с оборота. Работа шла неспешно. Моя обязанность была найти и купить чай. У меня были телефоны посредников, я выискивал, где подешевле, и потом отправлял в Новосибирск с Казанского вокзала. А там встречал груз и сдавал в магазины уже брат моей жены, Сергей, с которым мы проработали месяца три. Потом он же, зачастую, и привозил полученные деньги в Москву. Ездить в Москву ему было интересно.
      Весь процесс занимал довольно много времени. Оборот здесь был значительно больше растянут, чем при торговле тюлем. Больше было растояние, дольше шел товар, да и реализация происходила не за один день. Выручало лишь то, что была задействована большая, чем первноначально с тюлем, сумма.
      Спрос был опять гораздо выше, чем я мог предложить товара. и у меня снова не хватало денег. Но после лета я некоторое время находился в каком-то заторможенном состоянии и не особенно жадничал и не торопился. Видимо, имел запас инерции, и моей старой знакомой, алчности, раскрутить меня было нелегко. Поэтому, отправив груз, я спокойно дожидался возвращения назад денег и успевал даже кое-что пописывать. Что-нибудь очередное прозаическое. И непечатающееся. Теперь уже, правда, непечатающееся в новую эпоху. С этим у нас везет. «Не нужное людям”. Не нужное теперь уже действительно никому, поскольку складывалось впечатление тогда, что люди перестали читать совсем, что среди читателей остались лишь одни специалисты, читающие лишь по долгу службы, профессоры, литературоведы, ну, еще, может быть, студенты. Издательства разваливались, тиражи журналов сокращались в десятки и сотни раз, полки книжных магазинов постепенно заполнялись лишь переводными детективами с чудовищными цветными лубочными обложками, букинистические отделы ломились от сданных населением сочинений классиков, которых никто не покупал по самой низкой цене. После “социалистической” привычки к книге, когда иметь в доме книги и читать их считалось хорошим тоном, а, особенно, после читательского бума последних “перестроечных” лет это выглядело как катастрофа. Все открытия, все запрещенные непечатавшиеся книги были уже в годы “перестройки” изданы. И Набоковы, и Саши Соколовы, и Лимоновы были уже с восторгом прочитаны и оценены, и вдруг наступила полная тишина, или, скорее, глухота, как после контузии. Ни одного восхищенного возгласа, ни одной эмоции сродни “порой опять гармонией упьюсь”, ни даже злой радости по поводу текста с очередной критикой “старого”, - полное равнодушие. Остался в книгоизании лишь один маленький родничок философско-эзотерической литературы, сначала скромно просачивающийся сквозь макулатуру, на котором отдыхала душа и который, как нечто новое, давал пищу уму и художественном воображению. (Позже, правда, тоже предприимчивыми людьми превращенный в макулатуру о колдунах и ведьмах). Но тут я был лишь балгодарный, способный только оценить читатель. А то, на что был способен я сам, превращалось, это было свершенно ясно, в вещь уже окончательно никем никогда не востребуемую.
      Но странное дело. Все неудачи, все отрицательные ответы из журналов, невозможность появиться в издательствах не повергали меня теперь, как прежде, в мрачное депрессивное состояние, я относился к ним в гораздо большей степени равнодушно, терпимо, спокойно. Это было опять открытие для меня. Оказывается, для меня с занятием коммерцией сменился акцент. Оказывается, с коммерцией я переставал чувствовать себя неудачником, в чем бы там ни было. Оказывается, коммерция является еще одним эрзацем, заменителем, компенсатором удовлетворения в жизни, при котором процесс того, как мои двести тысяч рублей успешно превращаются в триста, может восполнить неудачу в профессиональной сфере, уход любимой и мрачные перспективы в экзистенциональном смысле (тот же комплекс Гобсека). На собственном опыте я смог убедиться, что три страсти, правящие миром: слава, женщины и деньги, иногда это называют: власть, женщины и деньги, – равнозначны и взаимозаменяемы для ощущения человеком себя полноценным и состоявшимся в жизни. Каждой из этих трех составляющих достаточно. И так было, видимо, всегда. И наше искоренение в социалистическом прошлом в стремлении к справделивости третьей составляющей, денег, породило непомерное раздутие в жизни общества значения первых двух составляющих и предопределило в обществе любопытное психологическое изменение личности. Это было бы интересно в другой раз и в другом месте обстоятельно проанализировать. Известно ведь, что человек для ощущения им полноты жизни, для ощущения себя полноценным в жизни, стремится состояться хотя бы в чем-то одном. И если у него нет таланта для славы и власти и если он, скажем, урод, то он обречен вечно чувствовать себя ущербным. И тогда получается, что в высшей степени гуманно (конечно, все это касается мирской жизни) дать возможность человеку компенсировать отсутствие способностей проявлением себя в мире денег. Разрешить человеку дать волю его гобсековской страсти. Когда ты, не особенно нравящийся женщинам и лишенный божьего дара, божьей искры, все же можешь иметь деньги. И, как следствие, утешать себя мыслью, что славу, власть, любовь ты можешь купить. Я тут совершенно не говорю о издержках, свойственных миру денег, как любой другой сфере, но мне кажется, что подобная возможность – это тоже человеколюбие. В старые времена, например, невесты были красивые и богатые. И некрасивая, но богатая, тоже имела шанс выйти замуж, и это не считалось постыдным и пошлым, напротив, в определенном смысле в этом содержалась высшая справедливость. Не все одарены красотой и талантами, и поневоле задумаешься, что делать остальным?.. Так что, счастливое безденежное будущее коммунистическое общество, которое думающие люди в свое время рисовали себе в воображении и в котором предполагались только две первые страсти (хотя у Кампанеллы и этих двух нет), это общество обыденно, мирски, счастливым может быть только для красивых и гениальных, остальные же в нем обречены вечно жить с комплексом неполноценности.
      Что и имело место!.. Миллионы людей много десятилетий ощущали себя ущербными. И не обладая выдающейся красотой и выдающимися способностями, не могли себя реализовать. Пили, мрачно рассуждали по кухням, мучались поисками смысла жизни, читали книги. Своеобразнейшее было время, уникальнейшее в истории человечества. Время преобладания комплекса неудачливого маленького человека. Вместе с комплексом маленького человека существовал и мир маленького человека. Философия маленького человека. Гордость маленького человека. (“Богу – Богово, а слесарю – слесарево…”). Например, такие фильмы как “Афоня”, романы о “людях труда”, производственные эпопеи – все на эту тему. Самоощущение маленького человека. Его рефлексия. Да что там говорить: культура маленького человека!.. И подобного явления не было нигде и никогда.
      Лишь очень несерьезные люди могут считать социалистический реализм пустым местом в искусстве, а сам социализм пробелом в культуре. Что тогда представляла собой духовная жизнь миллионов людей? Что тогда такое фильм “Добровольцы”? Или поэма “Василий Теркин”? Которая могла появиться только на вспаханной социализмом почве… Что, это пробел в искусстве, в культуре?.. Целая эпоха и целая армия интеллектов занималась маленьким человеком и рассмотрела его со всех сторон и в совершенстве. Материала накоплено целые горы. Пища для ума колоссальная! И все это на основе и вокруг нашей страны. И все талантливые, пишущие “за”, и все талантливые, пишущие “против” – все они в русле одной идеи, и все – о России. Разве это пробел? Сказать только, сколько умов, эмигрировавших на Запад, страна дала миру! Сколько нашего они привнесли в мир! Да можно вообще сказать, что в духовном плане только нашими проблемами и проблемами, производными от наших проблем, мир и жил без малого целое столетие. Ничего себе пробел! Да можно вообще с уверенностью сказать, что без наших экспериментов и катаклизмов все бы на земле давно уже умерли от скуки…
      Что ж, теперь уже все поправилось, можно, вроде, не беспокоиться. И те нереализовавшие себя миллионы с упоением бросились реализовывать себя в торговле детскими вещами, импортной зубной пастой и во всяком другом мелком бизнесе, с азартом делая деньги и отдавая этому все свое время. Трудятся и день и ночь, в запое, без досужьих размышлений. И довольны жизнью. И уверены в себе. И не пьют. И лица изменились.
      Но это уже совсем другие люди. И другая формация…

      И второе открытие, какое я сделал этой зимой, заставившее меня задуматься, - это необходимость приучать себя к наличию денег, или лучше сказать, вообще к деньгам…
      Я это потому так подчеркиваю, что еще несколько лет назад я, как и большинство в нашей стране, не имел денег. Конечно, если иметь в виду зарплату. Советская зарплата, хоть директора завода, хоть академика, хоть генерала – это были не деньги. Деньги, по крайней мере, первоначальный этап осознания наличия их – это когда в кармане ты постоянно имеешь сумму, на которую, например, сегодня же ты можешь купить себе новую машину. Да что там говорить, новую квартиру. Сегодня купить, а завтра, не понравилась – продать… И если не покупаешь себе что-то подобное, то лишь только потому, что деньги эти нужнее в деле: через месяц-другой ты сможешь на них купить еще машину, еще квартиру, продолжая все так же иметь в кармане ту же сумму на третью.
      Мог разве себе позволить такое академик, советский чиновник, генерал?.. Конечно же, нет. Я уже не говорю про тех, кто был поменьше. Вкуса денег почти никто не испытывал…
      Хотя, признать надо, что свой контингент был, и, гоняя из Москвы в Новосибирск машины, я был не подступах к тому, чтобы начать догадываться, что значит все-таки иметь деньги. Пригнав три-четыре машины за месяц и заработав четыре тысячи рублей, можно было ощутить кое-какие намеки. Но тогда Бог, устроив после десятой или одиннадцатой машины мне два раза подряд аварии, не позволил мне далеко продвинуться в этом направлении.
     Да я и не особо расстраивался. Я считал себя тогда талантливым, служил своему делу, Идее, ощущения никчемности не испытывал и компенсировать что-либо миром денег мне было ни к чему. Напротив, в своей параноидальной способности застревать на каком-то очередном увлечении, доходя в этом до предела, можно сказать, до абсурда, я тогда, с одной стороны, «верно служил музам», а с другой, исповедовал идею опрощения, естественности, святого нищенства, борьбы с роскошью, скажем. по теориям Лао-Цзы, Руссо или Льва Толстого. Например, допустим, в стиле Сенеки, превозносящего в данном случае доброе старое: «…и неудивительно, что у врачей было меньше дела тогда, когда люди были еще и сильны и крепки телом, а пища легка и не испорчена искусством доставлять наслаждения. Только потом понадобилась пища, не утоляющая, а рзжигающая голод, и придуманы были сотни приправ, распаляющие прожорливость. Проста была причина – и простым было здоровье: обилие блюд породило обилие болезней. Взгляни, сколько всего намешала жажда роскоши, опустошительница суши и моря, для того только, чтобы все прошло через глотку! Такие разные вещи по сути и не могут соединиться в желудке воедино. Вот мы и болеем, равно как и живем. Платим пеню за переходящую всякую меру и закон страсть к наслаждениям. Сочти поваров – и перестанешь удивляться, что болезней так много. Не говорю о толпах пекарей, не говорню о прислужниках… Столько людей – и всем дает работу одна утроба…» (Л.А.Сенека, «Нравственные письма к Луцилию»).
      К тому же в своем раз и надолго взятом «антитоталитарном» стремлении к свободе я тоже преуспел достаточно, настолько, что решил, раз уж свобода, то надо вырваться и из-под гнета денег, из под гнета вечной вынужденности добывать себе деньги на жизнь вообще. Полная свобода. Но раз уж не получается без денег совсем, раз нужен хотя бы какой-то минимум, чтобы выживать, то хотя бы приучить себя к самому малому, чтобы жить, скажем, на тридцать рублей в месяц. А уж это можно без проблем заработать всегда… А что такое тридцать рублей в месяц? Даже тогда? Это в тратах один рубль в день. И месяцами, годами держал себя на этом «бюджете». И можно себе представить, какие были тогда у меня покупки!.. И хотя я, в общем-то, из довольно обеспеченной по старым меркам семьи, и все эти тридцать рублей в месяц были, в сущности, только игра, я в любой момент мог в обеспеченность вернуться, тем не менее, я не возвращался и играл взаправду и долго, упорно держа себя в рамках своей идеи, относясь в ней крайне серьезно, и, кстати, может быть, даже и не целиком отошел от нее и до сих пор.
      Поэтому я вполне могу понять, что такое было тогда для людей сделать покупку. Например, купить туфли или зимнее пальто. Как это было серьезно. Выкраивались, копились деньги, потом выбиралось, присматривалось, примеривалось пальто и т.д. Целое событие!
      А тут еще проходишь мимо сладкого, не грех и отказаться, сахар – белая смерть; мимо пузырящихся газом дорогих напитков: по Брэггу – яд, и нет ничего лучше простой воды; мимо зазывал-кафе: у тебя очередной пост; мимо шампанского «Брют»; мимо коньяка «Камю»; да что там: мимо простого «Арбатского» красного, которое могло бы каждый день в обед прекрасно идти к мясу… Мимо мороженого просто уже из экономии, потому что ведь можешь без него обойтись, и мимо массы других соблазнительных вещей. Но зато закаляешь волю… Для того ли живем?.. Разве эти мелочи существенны?..
      А тут, с деньгами… в большей степени это, конечно, относится ко времени, когда у меня появилась уже «Тойота», что было несколько позднее. Но начало было положено именно в те зимние развратно-бездельные покойные дни – я мог купить этого мороженного целую коробку!.. Пироженые – все. Мог подрулить на «Тойоте» вплотную к киоску, простив себе еще и вольность движения под знак: ну если нужно, проехал уже киоск, а надо вернуться… Нажав кнопку электрподъемника, открыть окно двери, из которого в разгоряченное на жаре лицо продавца потянет прохладой от кондиционера в кабине, сделать потише магнитофон и сказать: «Откройте нам, пожалуйста, апельсиновй сок». Или, сделав счастливым десятилетнего ребенка, тоже еще не вполне наездившегося на этой машине и среди подушек и подлокотников необъятного заднего сидения сидящего, лежащего и стоящего на голове, выполнить его просьбу “догнать до музыки”, то есть, скорость – до предупреждающего сигнала компьютера, начинающего свою неотвязную мелодию со ста пяти. Или купить ему все, какие понравятся, лежащие на витирине магазина большие шоколадки, какие только есть у продавца. И каждой – еще и по несколько штук!..
      С моими-то тридцатью рублями в месяц какой контраст!
      И самоощущение свершенно другое. И жизнь. Когда ты можешь без всяких раздумий купить всего Кнута Гамсуна, все его двенадцать томов собрания сочинений, случайно обратив на них внимание на книжном лотке. Купить в магазине скромный английский костюм и за сумму, какую ты еще недавно платил за питание в год. Или увидеть, как к тебе в ресторане поспешит официант с приветливым лицом, с готовностью обслужить и меню в руке…
      А начинается с незаметного, с мелочей, когда перестаешь обращать внимание, сколько ты тратишь денег на бензин. Заливаешь в бак, по какой бы цене он в этот момент не продавался. Даже и не запоминаешь эту цену. Сколько тратишь на еду. И на то, что покупаешь все в дорогом магазине. Все эти траты никак на твоих деньгах не отражаются.
      Например, банка немецкого пива в 1991 году стоила в тогдашних “комках” двадцать пять рублей. Его покупали клерки в московских банках летом в жару. И я, как и все нормальные люди, поражался, как его можно умудряться пить, когда зарплата у людей всюду на десять-пятнадцать таких трехсотграммовых банок.
      А здесь становишься таким сам и уже в свою очередь вызываешь в людях удивление своими пристрастиями.
      Справедливости ради, следует заметить, что много позднее, когда у меня уже и “Тойоты” не осталось, я все чаще стал поглядывать на окружающих, то и дело вертелся у меня в уме недоуменный вопрос, все хотелось спросить, воскликнуть: “Люди! Как можно умудряться жить на зарплату в пять, десять, или, там, пятнадцатьтысяч рублевых купюр? За целый месяц!..”
      Это мне-то, с моим рублем в день!.. И, тем не менее, мое недоумение было совершенно искренне. Удивительно, как втягивешься в тот уровень денег, каким располагаешь. В то время как проблемы и радости остаются одни. Здоровье детей, любовь и супружеские измены, предательство друзей и радость встреч с ними. И пусть у вас на порядок разница в месяцном доходе, пусть даже на два порядка, пусть даже разница в тысячу раз, но никто ни на каком уровне не застрахован от того, что он может упасть, утонуть или сломать ногу. И мало того. купить даже не может себе какую-нибудь ерундовую, но дорогую для сердца с детства вещь. Скажем, минисамолет, или, там, для кого-то яхту, теплоход. Потому что каждый уровень дохода требует и соответствующих дополнительных трат. Большой уровень – больших трат. И как-то одно цепляется за другое, что ты выкладываешь кучу денег на какие-то многочисленные, необходимые, связанные с существованием больших денег пустяки. Ресторанное обслуживание, дорогое обрамление, положение обязывает и т.д. А «дурные» деньги, большие или случайные, выигрышные, вообще, христоматийно известный факт, всегда на всех уровнях так же по-«дурному» и уходят сквозь пальцы, к ним всегда почему-то обязательно прилагается необходимость множества издержек, никчемных покупок и незапланированных, всюду навязываемых услуг, и денег лично тебе на баловство все никак не достает. Конечно, в разных уровнях разное баловство, но ощущение, что на него не хватает денег, одно. Всегда ведь может найтись новое, все более дорогое баловство. И если кто-то в любом уровне и покупает себе что-то желанное, то не по выражению «у него денег хватает», а потому что он умеет обывательски элементарно скаредничать, отказывать себе в чем-то и копить.
      Или, вот, например, чтобы уж исчерпать тему: новые русские считают, что в этой стране можно ездить только на джипе. На “Лэнд Крузере” или на джипе “Патруль”, у которого колеса для наших дорог и который еще и с вида немножко напоминает бронетранспортер. Но с суперсалоном и со всеми удобствами внутри. В Сибири новые русские с самого начала избрали себе средством передвижения именно его. Живут новые русские в этой стране в отдельных загородных коттеджах. Двух-трехэтажных, с мансардами, которые похожи на хорошо укрепленные крепости, с решетками на окнах и глухими высокими заборами вокруг. В машине у них охрана, детей в школу сопровождает охрана, дома у них живет такой же телохранитель, как член семьи, везде путаясь под ногами и осложняя жизнь. Но без него никак. Деньги они держат в швейцарском банке. , на непредсказуемый случай у них всегда есть место для жизни за рубежом. Но от такого точно так же может уйти жена или оказаться сварливой, а ребенок может оказаться недалеким, которого не обучить ни в какой частной школе. И никакая охрана не спасет вас от смерти в положенный срок. И если, например, новый русский настолько русский, что после Канарских островов решит все же еще и отдать дань своей русской натуре и выкроит время, чтобы выбраться на охоту, то совершенно неважно, что он на место охоты приедет на каком-нибудь супер-вездеходе, или даже прилетит на вертолете, предварительно в городе зайдет в охотничий магазин и после долгих и радостных осматриваний, ощупываний и разговоров со специалистами выберет и купит себе в новому сезону новое экстра класса ружье, которое еще долго будет прикидывать к плечу и гладить полированное ложе, а в нетронутую глухомань заберется с охраной и егерями – а не-новый русский, удрав от ворчанья супруги, купив себе к открытию сезона новый копеечный пластмассовый манок, в одиночестве и после долгого пути и пота заберется туда же по глухой тропе, то для них одни и те же будут и брачный рев изюбра, и запах падшей листвы, и весеннее бормотанье тетеревов, и свист уток над водой, и дрожь волнения в руках при приближении гусиных стай, и долгий и томительный осенний закат.
      А то пьяное ощущение денег, находящихся у тебя в кармане в размере стоимости машины или квартиры, какое я привел выше, остается в памяти лишь как ощущение новичка, прозелита, как первая любовь, которая всегда проходит и не повторяется больше никогда. И деньги в дальнейшем осознаются уже всегда лишь сухим и прозаическим средством достижения цели.

      Но вернусь к главной теме.
      На чае я вернул свои летние деньги на седьмом обороте.
      С виду это была огромная сумма. По количеству она была в несколько раз больше прежней. Но инфляция в тот период была где-то двадцать пять процентов в месяц, в год это значило обесценивание рубля в десять и больше раз, и поэтому к своим достижениям я относился трезво, осознанием обладания миллионами долгое время не упивался и оценивал деньги по тому, что я могу на них купить.
      А купить, как оказалось, я мог немногое. Квартиру – уже нет. Квартиры дорожали гораздо большими темпами, за их ценами я не успевал угнаться. Чай – ровно столько, сколько мог полгода назад. И когда в один прекрасный день я понял, что так могу вечно топтаться на месте, оцепенение соскочило с меня, и я решил все дело пересмотреть.
      С Сергеем мы как работали…Я занимался своим делом, он – своим, и хотя деньги были, в основном, мои, прибыль мы делили почти поровну и в дела друг друга не вмешивались. Он меня, в общем-то, устраивал, у него были в Новосибирске связи с людьми, ушедшими в частный бизнес, реализовывал он товар самостоятельно, и у меня не болела голова. Но однажды я приехал в Новосибирск за деньгами сам, и меня поразила ленивая картина нашей работы.
      Например, привозим мы московские шоколадные наборы – Сергей держит их до какого-нибудь праздника, когда магазины начинают их брать особенно охотно и платят дороже. Ну ладно бы, если бы это было несколько дней, а то ведь он держал товар по две или три недели, а то и месяц. А за это время можно было прокрутить потраченную сумму, как минимум, еще два раза и получить гораздо большую прибыль, даже сдав товар по относительно низкой цене. Или отдавал чай на реализацию, выгадывая на этом процентов десять, тогда как за время, отпущенное на реализацию, с деньгами, если бы они были получены сразу, можно было бы заработать еще пятьдесят. Вообще, конечно, его можно было понять: на каждом обороте мы «наживали» крупную сумму, получали сверху достаточно, чтобы можно было на это жить и не особенно суетиться. Но когда я объяснял ему, что по вине инфляции мы даже с прибылью все равно оказываемся в убытке и что не спешить в обороте нельзя, иначе от наших оборотных денег ничего в конце концов не останется – это он понять не мог. И это обычное дело для нашего брата советского человека, мы не знаем всех тонкостей этого буржуйского дела, и для большинства с детства отложилось, что смысл спекуляции – в запрещенном плоде: купить подешевле, а продать подороже, - и кажется, что именно в этом и гвоздь. И мало кто думает, что, может быть, гораздо выгоднее продать дешево, зато два раза за один и тот же срок. И прибыль выводить надо не из прежней цены товара, а из встречной, той, по которой покупаешь товар опять, а она за время долгой реализации по вине обвальной инфляции может быть уже, ой, как высока.
      Но истинно советскому человеку это объяснить трудно. А Сергей был советский человек в кубе. Мало того, что советский и коммунист, но еще и бывший партийный работник, и наше совместное предпринимательство сложилось вследствие оставления им партийной деятельности в качестве первого секретаря обкома ВЛКСМ. Сейчас он снова на приличной работе. Такие люди на улице не валяются. Работает директором какой-то инофирмы, подучил английский язык, освоил новые обязанности и, в общем-то, в материальном смысле вполне неплохо, скорее, даже лучше, чем прежде, живет. Но тогда он был жертва перемен, безработный, получал пособие, указ Ельцина о запрещении компартии задел и его самолюбие: своей должностью и своей карьерой он гордился, - и мне по большому счету, как родственнику, нельзя было ему не помочь. Что бы там ни говорили про прошлых коммунистов, каких бы монстров из них ни делали, представляя их кровососами на теле народа и подпольными миллионерами, они во многом были обыкновенными неимущими людьми. И по сравнению с теми, кто их сейчас клеймит и разоблачает, с теми, кто сменил их в их креслах и у кормила власти, они, те коммунисты, были, можно сказать, невинны как дети. Скажем, сколько было в том году в городе разговоров о недостойных поступках комсомольской верхушки города, приобретшей по госцене при распаде комсомольской организации в свою собственность автомобиль «Волга», доставшийся первому секретарю, и холодильник, доставшийся, кажется, секретарю второму. И если считать, что это и был дележ золота партии, то мне, как человеку принявшему непосредственное участие в капитальном ремонте этого угробища, носившего когда-то название «Волга», легко засвидетельствовать, что собственность партии, особенно, по сравнению с госсобственностью, которую потом начали активно делить могильщики коммунистов, была уж до смешного нищенской.
      Вырвав по госцене (все ж-таки за плату…) кусок партийной собственности, экс-первый секретарь провел лето на собственном необустроенном еще дачном участке, занимаясь посадками, сбором и консервированием урожая, готовясь, как весь народ, в то время к голодной «демократической» зиме (и я думаю, кстати, что только за счет огородов, а не за счет заботы и мудрости нового правительства, народ тогда и выжил. Как знать, может быть, выжил даже назло правительству; наш народ, прошедший огонь и воду, трудно все-таки до конца уморить…), а к зиме стал посвистывать в кулак. Все-таки жена, двое детей… И как бы мы ни были далеки друг от друга, какие бы у нас ни были идеологические расхождения во взглядах, он был родственник, и я не видел причины, почему бы с ним не объединиться. Тем более, что он был парень толковый, активный и у него были связи.
      Но связи связями, а если человек далек от спекулятивной сферы, это рано или поздно проявится. Мне же был нужен все-таки настоящий компаньон.

      И, признаться, лучше все тех же ненавистных Надии с Колей у меня компаньонов не было. Такие компаньоны встречаются только раз в жизни.
      Компаньон – это, вообще, залог успеха в коммерческом деле. Здесь это в одно и то же время проблема и приобретение номер один. С кем я только не пробовал соорганизоваться за время своей спекуляции, с официальными лицами, со знакомыми, с незнакомыми, с самым близким другом, у которого даже было открыто свое предприятие и была печать и который пытался заниматься бизнесом на ценных бумагах, все лелея мысль начать «делать деньги из ничего». Но ни с кем все никак не совпадало. С братом… но с близкими родственниками лучше вообще не связываться, они, даже если ничего не умеют самостоятельно в коммерции сделать и никакого вклада в дело не внесли, прежде всего будут считать твою прибыль и полагать, что имеют право ее по-родственному сразу делить. Для коммерции тоже нужен свой талант, не каждый потянет. Есть люди, которые могут работать исключительно по найму. Хорошие инженеры, высококвалифицированные специалисты в какой-то своей области, умнейшие думающие люди – но сам самостоятельно никакое дело не откроет, что-то свое личное не организует, это ему не интересно, а как коснется дела – вообще полный провал. Ну что делать, например, с человеком – мой брат был таков - который в течение нескольких месяцев так и не может научиться считать купюры, путается, ошибается, на его подсчет никогда нельзя положиться, тратит на подсчитывание одного миллиона рублей в мелких купюрах несколько часов!
      А вот таксист Коля с восьмиклассным образованием любую перспективу. я уж не говорю про деньги, мог подсчитать тотчас, не участь в институте, прибыль всегда прикидывал без счетной машинки в уме. А Надия ориентировалась в вопросах, касающихся взаимоотношений с разного рода администрациями, как рыба в воде. Надо сказать, что мы втроем, когда работали вместе, великолепно дополняли друг друга. Я со своей неуемной энергией на короткой дистанции, склонностью к авантюре и массой сумасбродных идей, да еще с интеллигентской театральной порядочностью, которую мне можно было иногда позволять включать для пользы дела; Коля с его осторожностью, прижимистостью, приверженностью к долговременной рутинной работе и умением настойчиво торговаться и отстаивать цену; и Надия с беззастенчивым отношением к любым должностным лицам, со способностью вести бухгалтерию, по-женски плести интриги, обыгрывать налоговую инспекцию и делать хитрые ходы.
      Это, можно сказать, была команда из группы захвата. Смерть фашистам!.. Ничто не могло устоять перед нею…
      Ну, а пока я продолжал заниматься чаем уже один. Для этого мне пришлось переместиться в Новосибирск и самому заняться реализацией. В Москве покупал чай по моим отработанным адресам и отправлял в Новосибирск мой друг, любитель делать деньги из ничего, пока, правда, особенно в этом не преуспевший и поэтому за определенный процент помогавший мне охотно.
      Реализация налаживалась прекрасно. Я сдавал чай тоннами и сотнями килограммов в фирмы и магазины, и поскольку мой чай был проверенный, со мной рассчитывались сразу, оставалось только определить приемлемую цену. Деньги у меня выросли моментально. За два месяца я обогнал инфляцию в восемь раз. Денег у меня опять было на квартиру, может быть, даже большую, чем летом. Я даже начал покупать подвернувшуюся недвижимость, какая была по моим силам и не очень обременяла оборотный капитал, который должен всегда быть наготове, как порох – сухим.
      Я купил два дачных коттеджа на берегу Обского водохранилища, куда я в свое время часто ездил на рыбалку к знакомым. Принадлежали они какому-то «Сиббурводу», отказавшемуся за недостатком средств от идеи возвести в тех местах базу отдыха. Этих коттеджиков там был целый поселок, и они так долго стояли недоделанными, что местные жители стали потихоньку их уже разбирать. В очередной мой случайный приезд я узнал, что они продаются. Причем, очень дешево. Хотя, впрочем, и за такую малую цену никто там их не мог купить, денег ни у кого не было. Я пришел в городе к директору организации, поговорил с ним и оплатил два оставшихся неразобранными дома, истратив какую-то смехтворную сумму, за которую организация еще и бралась позже, когда мне понадобится, их же транспортом перевести разобранные дома на новое место. (Что и было полностью ими исполнено).
      И летом, когда мой «капитал» в силу нового, уже вынужденного, простоя, связанного теперь с печальными семейными обстоятельствами, снова превращен был инфляцией в пыль, эти два домика явились единственным моим выгодным вложением, благодаря которому я остался на плаву. Я их свез на новые места, собрал и продал «клиентам» за цену в двадцать раз большую, чем заплатил. Если бы я все свои деньги вовремя вложил в недвижимость, то вообще бы вышел сухим из воды. Но, как говорится, знал бы где упаду, так соломки подстелил…
      Застряв на неопределенное время в Новосибирске теперь уже невольно, я был вынужден в беспокойстве за сохранность своих средств искать им применения на месте. Я без особого успеха промышлял всякими разнообразными пустяками и то и дело обращал свои взоры на восток страны, знакомый мне непосредственно по моим путешествиям и памятный ставшей теперь крайне важной деталью, что потребительские товары там всегда стоили значительно дороже, чем в европейской части страны. Что вполне могло явиться хорошим основанием для какого-нибудь выгодного предприятия.
      На этом-то этапе у меня и началось сближение с Надькой.
      Вернее, сближение началось еще зимой, когда я взял у нее на месяц в долг денег, чтобы добавить к своим оборотным, предназначенным для чая, которые, кстати, она дала мне охотно. После чего наши отношения продолжились, вылившись в мои консультации по бухгалтерскому учету, а там и в долгие разговоры о коммерции. У нее же я увидел потом и Колю. А через полгода познакомился у нее и с Валерой.
      Валера из города Владивостока новый персонаж в моем повествовании, и о нем следует рассказать особо. Сейчас он уже снова отрезанные ломоть, существует без нас, отдельно, оставшись целиком в торговле и продолжая один наше когда-то общее дело, но , тем не менее, заслуживает того, чтобы на нем остановиться подробнее.
      Валера из всех нас сейчас самый состоятельный. В обороте у него, пожалуй, денег в долларовом эквиваленте где-то около полумиллиона. Почему он один из всех нас, работавших и начинавших вместе и почти что с ничего, являвшийся внешне таким же, как все, ничем особо не выделяющийся, в чем-то даже проигрывающий даже нам, вышел за эти несколько лет в миллионеры, однозначно не скажешь. Тут много причин, но, видимо, главной является все же то, что для него – просто иллюстратора моей гипотезы о Гобсековской страсти – не существует в мире ничего, кроме денег (это он называет: «кроме дела»).
      Например, у Коли есть семья, жена, двое детей, взрослеющие девочка и мальчик, которые, несмотря на шоферскую профессию отца, да и вообще простоту обоих родителей, ходят – одна в художественный класс, другой в математическую школу, где является постоянным победителем компьютерных олимпиад, и Коля, приходя с работы домой, в это благополучие, размеренность, уют и тепло, находит удовольствие в том, что жена подносит ему, уставшему, рюмку водки. У Надии балованный сын переходного возраста, сидящиее на ее иждивении старые родители. У Валеры же нет никого. Была жена, с которой они вместе начинали заниматься спекуляцией, торгуя шубами, но и то они с ней развелись, как только появились деньги и у них возникла необходимость перепрописываться и покупать еще одну квартиру; и теперь он холостой, а с женой он продолжает общаться уже только как деловой партнер одной коммерческой фирмы.
      Эта запойность деланьем денег, в плену которой Валера находится целиком, близка мне, я ее очень хорошо прочувствовал, поэтому тут он мне понятен, и понятно мне, что человек с подобным отношением к деньгам может многого достичь. Только нужно пребывать в этом запое постоянно, изо дня в день, в течение месяцев, лет, без всякого перерыва, чего я не смог вынести по своей слабости. А вот Валера смог. Он даже постарел за эти годы неимоверно, да и что говорить, при такой жизни год идет за два, а то и за три. Но зато и результат…
      Есть еще одна, на мой взгляд, причина. Валера жмот невероятный. Например, обладая уже почти полумиллоном долларов, женщинам он старается дарить цветы все равно подешевле. В то время как бабник страшный, волокита и сластолюб, в магазинах, с которыми он работает, всегда заболтает всех продавщиц, увиваться будет вокруг каждой юбки, будет балагурить, рассказывать всем, что он холост, но как только дойдет дело до угощения, у него сразу напрягаются мускулы на лице и меняется цвет глаз. И не то, что он откажется купить, скажем, бутылку шампанского, особенно если понимает: это полезно и в деловом отношении, это располагает к тебе персонал. Но пойдя в киоск за подарком, он никогда не совершит отчаянного, не замахнется на что-то супердорогое и редкое, вот, просто не сможет через себя переступить.
      В общем деле у него должно быть обязательно хоть на рубль, но больше денег, чем у партнеров, иначе он не спит. Общую кассу он тоже держит только у себя. В долг не любит давать деньги, это для него своего рода мука, он просто заболевает от расстройства, если все-таки вынужден дать, и найдет массу поводов, чтобы раскритиковать, распечь и отматерить просителя за его безалаберность и неимение денег. Купил в подарок за множество заслуг и из сентиментальных чувств своей бывшей жене лисью шубу, теперь уже лишь как компаньону, или, как он называет, «шахине» их предприятия. Так тридцать раз передумывал и порывался отобрать ее назад. Патологически жаден. Очень знакомая мне черта. Но надо сказать, что в этом деле она продуктивна. Я даже уверен, что только такой человек и может сделать (и сохранить, не прогореть!) большие деньги.
      Ну и третье качество – это его жесткость. Вот мы все уже много раз делились, отделялись, и всегда в этот момент неловко себя чувствуешь. Я лично начинаю что-то мямлить, крутиться, хитрить, всегда не могу сказать в лоб. Он же скажет прямо: «Я отделяюсь. И буду работать на вашем товаре. И я уже купил отдел сбыта завода, и вам меня на вашем товаре уже не догнать…» И накаких угрызений совести, никакой неловкости. Превыше всего дело (читай: деньги)! А он, как к себе беспощаден в этом отношении и ради дела может жертвовать сном, покоем, здоровьем, так же точно он беспощаден и к другим. И неважно, что дело, которое превыше всего и которое значит деньги, принесет в новой ситуации, с отделением, прибыль уже только ему, а другие понесут потери. Эта тонкость как-то им совершенно игнорируется, не рассматривается. Выгодно для дела (считай: денег) – значит он прав.
      И в то же время продолжает считать тебя другом, приезжает в гости, хочет дружить, скучает один, говорит, что нельзя терять хорошие отношения, зовет к себе во Владивосток водку пить (последнее делает, кстати, крайне редко) и искренне радуется встрече всегда.
      И тут же обрежет тебе еще один товар. И с совершенно невозмутимым видом. И похоронит тебя окончательно. Хотя, сказать в пользу его: честно об этом предупредит.
      Вот и полный образ преуспевающего капиталиста.
      Валера сентиментален. Под пьяную руку он может и влюбиться и месяца два будет пребывать в этом состоянии. Даже задумает жениться, покажет невесте новую квартиру с белой корейской спальней, обговорит детали и день переезда, всем расскажет о своих намерениях. Но потом одним прекрасным утром подойдет он к своим капитальным гаражам, выполняющим у него роль складов, окинет взглядом горы товаров, и эта блажь с него соскочит.
      К Марине, его бывшей жене, с которой они уже два года как развелись, он до сих пор испытывает привязанность. Точнее сказать, он ее любит, она его присушила. Это самая главная в его жизни заноза. Десять лет прожили они вместе, и он до сих пор думает, что с разводом многое потерял. Она – пусть он сейчас состоятельный, все поглядывает на молодых и ищет принцессу – все так же остается для него, в прошлом простого рабочего парня, электрика с рыболовецкой базы, далекой недосягаемой капитанской дочкой. Длинноногая, изысканно одевающаяся, с автомобилем «Мицубиси-Лансер». Вышла она за него по молодости, уже обремененная ребенком от прежней своей любви, и десять лет терпела его скверный, ворчливый и изменнический характер, и теперь, после развода, который они и затевали-то из практических соображений, она почувствовала независимость, обеспеченность деньгами (она работает из двадцать процентов и является директором их индивидуального частного предприятия) и обратно замуж уже не хочет. «Лучше я буду ему любовницей, - говорит она, - но замуж за него снова уже никогда не выйду». Тем более, ребенок, дочь, уже почти взрослый, квартира отдельная, и у дочери отдельная, и новую машину Марина пригнала себе из-за рубежа «крутую», и в лесьей шубке-то, с длинными ногами, большеглазая, имеющая вкус, с поездками в Японию и Италию – действительно, зачем ей в теперешнее время выходить замуж… А Валера страдает. Переживает, что упустил. Упустил уже, похоже, совсем. Поплачется, поплачется Коле за бутылкой водки по приезду в Новосибирск, поговорит о единственной своей любови, а утром, смотришь, помчался вкладывать свои сотни тысяч и миллоны рублей в какую-нибудь олифу или краску, которые принесут ему двести процентов прибыли. «Бронежилетная» майка в два ряда карманов забита пачками тысячных купюр, глаза опять какого-то странного цвета, угар выгодных перспектив впереди, и снова ни о чем не помнит.
      И хитрый. Это я забыл сказать, почему-то посчитав не таким существенным. А Валера далеко не дурак, хотя и прикидывается простачком, хотя и образования никакого особенного не получил и книг не читает. Психологию человека он понимает прекрасно, наблюдательный, тонкий. Жена моя даже предполагает, что, когда при социализме он плавал на рыболовных базах, он работал по совместительству в КГБ. Были такие неявные должности на суднах, находящихся в море по двенадцать-восемнадцать месяцев, и исправляли их люди со специфическим складом. Да и, действительно, иногда кажется, что он гораздо больше понимает и видит тебя, чем об этом говорит. В то же время есть темы, где он болтун страшный, можно заключить даже, что болтать – это и есть его натура. Например, о своих взаимоотношениях с Мариной он заговорит тебя до изнеможения, не будешь знать, куда деваться. А вот о чем-то и где-то как могила молчит. Так что человек он себе на уме, далеко не однозначный. Шахматистом, наверное, если бы умел играть, он был бы превосходным. Конкурентов и партнеров он любит обыгрывать разговором, крючками, ловушками, какими выуживает информацию. Не подавая совершенно вида, что все понял про тебя. А потом преподнесет тебе очередную «новость», которая выскажется им в дружеской беседе и которой он лишит тебя совсем средств к существованию. И не из садизма или злонамеренности, просто из любви к искусству. К обыгрыванию. Ведь в шахматной игре не думают о переживаниях соперника.
      И в этом отношении от Валеры разительно отличается Надия. Сопереживание и жалостливость – это ее слабое место. Женщина все ж-таки. И несмотря на ее теперешнюю «крутую» репутацию, я думаю, именно эти «слабости» не дадут ей никогда стать обладателем особо крупного капитала или положат ему предел. Тут Валере она полная противоположность.
      Я вообще удивлялся в ту зиму, когда искал местного партнерства, а заодно и кредита для чая, для чего и был выведен друзьями на Надьку, тому обстоятельству, что она занимается коммерцией. Надьку я видел последний раз лет пятнадцать назад и знал ее как тощую длинную девицу, учащуюся в строительном институте, вечно исполняющую вторую роль при своей обольстительной сестре, яркой пышной татарской красавице, вернее даже сказать, выполняющую при ней роль младшего братца, малчикоподобная, свойская, этакая вечно наш парень, которую приятели мои звали Васькой. А тут это была Надия Ревхатовна Барсагаева, дородная большая женщина, употребляющая герболайф, неспешная, уверенная в себе, одна воспитывающая сына, тянущая на плечах заботу о своих престарелых больных родителях, властная, напористая, заматеревшая, научившаяся во время службы в строительных организациях и потом руководства строительными кооперативами рабочих, находящихся в ее подчинении, ставить на место матом, курящая сигарету за сигаретой и пьющая водку. И надо ж вот, с единственной оставшейся неуместной слабостью в характере – чувствительной привязанностью к друзьям молодости, к которым оказался причисленным и я, поскольку неоднократно встречал ее у ребят в свое время, когда в молодости приходил к ним в гости, ездил с ними за город, да и просто заглядывал в их двор по пути. (И поэтому кредит тогда у нее получивший).
      Ну и самая главное, Надия полная противоположность Валере и по отношению к деньгам. Например, когда мы работали все на Владивосток и когда каждый вложенный рубль приносил через две недели еще рубль и размер вложений не ограничивался, рынок сбыта тогда во Владивостоке для наших товаров был широко открыт и поглощал их в неограниченных количествах, она, заработав две-пять тысяч долларов, в следующую партию товара вкладывала только, скажем, половину, а вторую половину тратила на какой-нибудь холодильник или стиральную машину, позволяя Валере с Колей их размеры вложений по сравнению с ее увеличить в неизмеримое количество раз. И этим отпускала их, вкладывающих в очередной оборот все до копейки, так далеко, что догнать никогда была уже не в силах. И ладно я, который вступил в эту игру гораздо позже, не мог угнаться за Валерой и Колей, как ни напрягался, как ни занимал по всем углам, почему она сама позволяла другим себя обогнать можно объяснить только отсутствием вышеупомянутого и архиполезного в спекулятивной области чувства жадности. И когда Коля тратил все свои деньги на закуп, вплоть до оставленных семье на еду, заставляя их питаться с огорода, а билет на самолет в Владик покупал на то, что «нашнуркует» в последний момент по таксистской привычке ночью на своей машине, потому что понимал, каждая копейка вернется ему двумя; когда мы с Валерой, сатанели от открывающихся новых возможностей для нового, нами открытого, товара, каких-нибудь обыкновенных гаражных замков, Надька в это время могла закатиться с подругами на дачу, чтобы ублажать их яствами и проматывать полученные в качестве прибыли зеленые, или укатить в Эмираты, прихватив с собой и сына, чтобы в отличие от всех остальных пассажиров, возвращающихся назад в самолете с бременем тюков челночного товара, привезти всего лишь какую-нибудь кинокамеру. Или назвав полный дом гостей, родственниц и подруг, после долгого застолья и с огромным числом опорожненных бутылок, продолжавшегося и вечер и ночь, уже под утро в порядке приключения вызвать по телефону только что появившуюся в городе сервисную службу с каким-нибудь красивым названием «Олеко», и заказать – в пять-то часов утра! – изысканных закусок на дом, - в свою панельную квартиру, - с салфетками, посудой, с официантом, из чувства любопытства, да и из желания подруг повеселить, поделиться с ними этими незнакомыми еще, только зарождающимися и разрекламированными новшествами. Определенно, уж про кого не скажешь «только деньги». Такой вот легкомысленный, непрактичный, неразумный, хаотичный русско-татарский характер. Который в конце концов ее и погубит.
      А может быть, и наоборот, не погубит. Я обращал внимание, как она с совершенным самообладанием принимает все ситуации, при которых она оказывается на мели или под гнетом обязанности выплачивать с процентами большие долги. Тут нервничаешь, не знаешь, куда вложить деньги, видя, что они тают от инфляции прямо на глазах, или не знаешь, как выкрутиться, откуда взять денег, чтобы расплатиться с неподъемным кредитом, а каждый месяц долг вырастает больше, чем на тридцать процентов. У меня были знакомые, которые в таких обстоятельствах кончали с собой. Надька же при любом раскладе всегда легкомысленно уверена, что деньги у нее появятся, что с долгами она рассчитается, что какое-нибудь дело организует, и за ошибки и траты задним числом себя никогда не винит, ни в чем не раскаивается. Набрав даже в сбербанке кредита на двадцать пять тысяч долларов и сразу их куда-то спустив, как и прежде, продолжала спокойно жить, судилась с банком и ни о чем не сожалела. И ведь действительно кредит выплатила. Правда, вместо полугода, через полтора, но выплатила. Причем, с какими-то поблажками, по какой-то льготной системе и с учетом инфляции, так что в убытке остался банк, а не она. И точно так же новое дело нашла. Проведя с Колей, со своим главным, и единственным, работником и компаньоном их «фирмы» в рассказывании друг другу анекдотов, для чего Коля каждый день регулярно и преданно приезжает к ней через весь город на машине, и в ожидании в течение года, когда начальника «осенит», они по воле случая натыкаются все равно на какое-то дело, которое их худо-бедно кормит. А иной раз еще и как кормит!..
      Ну и, наконец, еще раз о Коле. Главное, наверное, в нем то, что это человек, умеющий считать деньги. Он даже в прямом смысле, купюры, считает артистически. Очень расторопный, быстро все схватывающий, всему научающийся и очень хорошо чувствующий погоду. Поэтому очень полезно иногда держать вслед за ним нос по ветру, Коля всегда там, где есть деньги, старый профессиональный таксистский навык. В плане же научаемости новому, или как это сейчас зовется, переквалификации, ему вообще нет равных. Когда мы втроем, устраивая коптильный цех, ходили по высоким инстанциям, он, держась поначалу у кого-нибудь из нас за спиной, даже научился себя вести как подобает с официальными лицами. Оставил свою таксистскую нахрапистость и неотесанность и стал очень выдержанным, воспитанным, вежливым, и я замечал, что даже обходительным порой был, и даже костюм себе сшил. Совсем другой человек…
      Вот это та компания, в которой мне предстояло работать. Не скажу, что я чувствовал в ней себя уютно. Один только этот их язык, какие-нибудь эти их новые «народные» по-разному, по-всякому («Деньги в шестнадцатом магазине всяко-разно должны дать»). Чем ты меня грузишь?, головняк, деловой, тудым-сюдым, прикинь, слушай сюда. Сначала я вообще хотел придерживаться только деловых отношений. Например, читаю я во Владивостоке «О любви» Толстого. Сидя вечером в Валериной квартире, в гостиной, на диване. В то время как Валера с Колей пьют в кухне водку (причем, Коля начал ее пить с самого прилета; когда он не за рулем своей машины. у него всегда запой), и треплются про баб, опять с этими их «народными» шалашовка, соска, в очередь… И у нас сохраняется определенная дистанция. Но долго ли?.. Ведь они хотят дружить… И поэтому они приходят с бутылкой ко мне, принуждают выпить рюмку, заставляют разговаривать. И пусть они это делают не особенно грубо, они меня все-таки уважали, осторожничали, писатель все-таки, держали меня за человека высшего, чем они, круга, прислушивались, присматривались, перенимали кое-что. Это, правда, не помешало им потом, когда они стали обладателями больших денег и посчитали, что тоже достигли этого «круга», начать относиться ко мне уже даже снисходительно.
      И тем не менее, это была виртуозная в свой продуктивности и работоспособности компания, люди, с которыми всегда было работать интересно, и мы, занимаясь обыкновенными отечественными хозтоварами и восстанавливая разрушенные с падением советского государства межгородские и межрегиональные связи, наделали достаточно денег. Валера с Колей только за одно лето купили себе по две новых квартиры и машине, Надия построила дачу, а я, кроме покупки «Тойоты-Кресты», заработал денег на свою долю в основных фондах предприятия, которое по становлению начало регулярно приносить двести тысяч долларов в год и которое мы затеяли в Новосибирске уже без Валеры, жившего далеко, с Надией и Колей втроем.

      А начиналось все так…
      Мы сидели в Колиной «Мазде» с закрытыми заиндевелыми стеклами, чтобы не впускать в салон тридцатиградусный мороз, Коля рыскал пультом приемника в поисках какой-нибудь отечественной станции, оба они с Надькой курили, включив очиститель воздуха, что не мешало дыму все равно распространяться по всей кабине, я привычно и безнадежно клял их за это, и Надька сказала:
      - А не купить ли нам коптильню?.. Сегодня в «строке» по телевизору объявление давали: «продается коптильный цех». Я даже на какой-то газете телефон записала…
      Стоял январь 1994 года. Три месяца только, как был закончен разгром «белого дома», положивший начало переходу борьбы за власть в новую фазу. В моду вошли Шекспировские страсти. Основной раздел собственности тоже, по сути, завершился. Не были номинально еще поделены земля и заводы, но, так как на тощем финансовом теле страны отчетливо наметились вздутия больших денежных образований, было ясно, меж кем именно будет производиться этот дележ. Народ постепенно, один человек за другим, на каждом шагу озираясь и понося новые порядки, всем миром ударился в коммерцию. Начал заводить ларьки, торговать жвачкой, ездить в Польшу и Турцию за товаром и открывать маленькие производства. Стало тесно в спекуляции, вышла из подполья рэкетирская мафия. Сделав деньги на грабеже, она была вынуждена теперь искать им применение на внутреннем рынке страны, в частности, начала скупать строительные и хозяйственные магазины. Мелкому оптовику пришлось потесниться. Возникла конкуренция, директора магазинов стали капризными, перестали покупать товар и брали его лишь на реализацию, растягивая оборот наших денег порой на несколько месяцев. Один за другим пошли запреты и ограничения. Период свободы подходил к концу, работать стало тревожно. Власть, задушив поборами государственные предприятия, начала добираться и до предприятий коммерческих. Снова вошли в употребление паспортные данные, прописка, строгий бухгалтерский учет, институт тайных осведомителей, налоговая полиция, КГБ, ФСБ…
      Надька сдала мне из-за сделавшейся, как она объяснила, низкой рентабельности, а скорее, все же из-за возникшей рискованности в работе, полностью свои дела в их общем Владивостокском предприятии, в следствие чего все последнее время дулась на меня и раздражалась по любому поводу. А я только что вернулся из областного городка, откуда крайне удачно отправил во Владивосток партию дешевых жигулевских масляных фильтров.
      - Спекуляция, это, конечно, хорошо, но все же она явление временное, - продолжила Надька, пуская дым в лобовое стекло. – Надежнее всегда производство…
      И хотя я лично был готов поспорить с первой частью этого заявления, тем не менее, мысль о том, что можно, кроме всего прочего, попробовать свои силы еще и в производстве, показалась мне интересной.
      - Производство и в Африке производство, - ответили мы с Колей. – А что не купить?.. Если что-то стоящее, давайте купим…
      После чего все втроем мы поехали к Надие домой искать ту газету, на которой она сделала свою пометку.
      И на удивление - нашли. И уже через полтора часа, договорившись по телефону с хозяином, ехали смотреть на то, что значилось в объявлении как цех по выработке копченой продукции…
      Цеха как такового, по сути, еще не было. Существовала лишь маленькая столовая, где его только предстояло создать.
      - Но почему такая сумасшедшая сумма? – старались допытаться мы. – На эти деньги можно купить с пяток сносных японских автомашин. Еще и без пробега по СНГ. Целая куча долларов!.. За что?
      Столовая была арендована у маленького вымирающего заводика, которому в ней уже некого, да и не за что, было кормить. Была она запущенная – два года бездействовала – с размороженными трубами отопления, с плохо работающей канализацией, грязная и практически совершенно пустая. Существовал, правда, еще коптильный шкаф и кое-какой инвентарь на другом конце города, там, где у продавца прежде была коптильня, закрытая к тому времени как не отвечающая санитарным нормам санэпидемстанцией. Но даже не зная еще цен на подобное оборудование (а как выяснилось позже, новый коптильный шкаф, самое главное в оборудовании, не стоил и двадцатой доли запрашиваемой суммы), мы все же понимали, что цена неимоверно велика. Даже если учесть то, что за эти же деньги хозяин брался перевезти шкаф на эту новую арендованную им площадь, переоформить аренду столовой на нас, установить шкаф, подключить к электросети, провести вентиляцию, исправить холодильник, используя свой опыт, зарегистрировать цех во всех инстанциях, санитарных и ветеринарных службах и даже завезти (на наши деньги) сырье и выдать первую продукцию.
      - Но почему именно такая цена? – не унимались мы. - Почему именно столько?
      - А вот такая мне понравилась, - был ответ.
      И тут уже возразить было нечего…
      Как бы там ни было, цех мы купили. Правда, конечно, не за ту безумную цену, а за ее половину, да и то в рассрочку, что не спасло парня-продавца от долговой ямы, в которую он попал, взяв в свое время под проценты в банке небольшую сумму, превратившуюся к тому времени, как он продавал цех, в неподъемные тысячи долларов, из-за которых ему пришлось развестись с женой, переписать на ее имя квартиру, продать последнее и удариться в бега. Да и эти выплаченные ему деньги были суммой все равно явно завышенной для такого хламья, какое мы на них приобретали, мы заплатили лишь потому, что в свое время заплатить обещали. А больше у него и покупателей-то не было. Но все затраты окупало и впоследствии во многом нас выручало расположение коптильни. Столовая эта находилась рядом с главным железнодорожным вокзалом, где была постоянная клиентура для производителя копченых кур, а именно: женщины, торгующие курами на перроне. Тот же хозяин и привел к нам их. Он-то понимал ценность и возможности предполагаемой коптильни. Позже эти спекулянтки в хорошие дни, когда их не гоняла милиция, сбывали на вокзале наших кур чуть ли не до тонны в сутки. Место было фартовое. Сам хозяин просто не мог уже им воспользоваться. На лице у него стали возникать синяки и ни дома, ни у нас он уже не объявлялся.
      Так что, отдали мы ему деньги и с головой, с руками и ногами ушли в омут организации производства…

      Налаживание производства – это то же художественное творчество. Как, собственно, и отлаживание непрерывного замкнутого цикла спекуляции. И я имею в виду не красивое слово, поднимающее “низкое” спекулятивное или деляческое занятие до ранга творчества и искусства, а имею в виду тождественность процессов на психологическом и интеллектуальном уровнях.
      Общепризнанно, что искусством может быть высокого уровня мастерство, что художником может быть лудильщик, кузнец, восококвалифицированный слесарь, повар наконец, другими словами, человек мастеровой и талантливый. Для таких в нашей речи слова “художник” не жалко. Но, оказывается, художником, художеством, искусством можно по праву считать соответственно коммерсанта и коммерцию.
      Я это заключил, исходя из наблюдения за методикой, используемой там и тут при создании “рукотворных” объектов, которая универсальна, вплоть до того, что там и тут одинаково можешь просыпаться ночью от озарений. И так же могут музы тебя посещать. Там и тут требуются одинаковые способности: наблюдательность, умение повторять, использовать и копировать законы природы, умение типизировать, из глыбы материала и фактов вычленять главное. Там и тут требуется период выдержки, накопления опыта, период проб, ошибок, обудмывания, пока все накопленное не уляжется на свои места, проведение через себя каждой мелочи и вживание в ситуацию. Так же требуется способность сводить накопленный материал в одно целое, вмещать его в стройную продуманную схему, которая сначала только смутно мерещится тебе в воображении, но потом все больше обретает реальные очертания и наконец, как бы с последним дуновением ветра, разносящим остававшиеся клочки тумана, предстает взгляду всем своим целым готовым зданием, поражающим стороннего наблюдателя, да и тебя самого, своей гармонией, уместностью и завершенностью.
      Законченное здание поставленного производства – это не что-то произвольное и случайное, откуда ни возьмись возникшее. Это нечто, своей оптимальной формой в идеальном мире уже существующее, задача лишь угадать его правильные контуры, “отсечь лишнее”, “стереть случайные черты”, чтобы проявилось в своей красоте то нужное, что целиком соответствует природе данного явления.
     И до самой примитивной степени, до самого прозаически элементарного: скажем, до решения вопроса о невстрече двух потоков продукции, сырой и копченой – однозначное условие ветнадзора, предъявляемое ко всем пищевым предприятиям, за нарушение которого предприятие неизменно закрывается – то есть отсутствия пересечения предполагаемых линий движения сырого мяса из засолочных камер к коптильным шкафам и готовых копченых кур из них. Как решить эту проблему в рамках уже имеющегося арендованного помещения, в рамках уже готовой столовой с ее теснотой комнатенок, сетью маленьких коморок, коридорчиков, холодильных камер без дополнительных разорительных затрат на переустройство и в соответствии с задачей создания удобств, и для хранения сырья, и для работы людей, и для их отдыха. Как найти выход из этого лабиринта?.. И, кстати, прошло уже много времени, а какая технологическая цепочка была создана нами в самом начале, так она и не изменилась ни на йоту до сих пор, что лишний раз говорит о том, что по-другому решить проблему было и нельзя и все было тогда сделано правильно и явилось подтверждением оптимального выбора, удачи в завершении долгого творческого процесса.
      И свойство характеров творящих людей и там и тут требуются одни: дисциплина, терпение. упорство, благодаря которым только и доводится дело до конца и, несмотря на лень, посторонние желания и хорошую погоду, у тебя хватает сил довоплотить начатое. добить его до последней точки с тем, чтобы не постигла неудача все предприятие из-за незначительной уже недоделки, чтобы не потерялась ценность уже произведенной работы из-за какой-то мелочи, чтобы основаная масса труда не оказалась похороненной в безызвестности и невостребованности.
      И точно так же результативнее ты тем больше, чем меньше думаешь о практическом результате, о воздаянии, о деньгах. И та же радость от коллективного творчества. какую, скажем, я испытал, помню, в юности с партнерами по сплоченой институтской команде КВН, когда кажется, что вы все – единое целое, один организм, только способный думать в сотню раз быстрее, и когда в упоении этой коллективной геперспособностью ты даже не помышляешь, идя под одним общим знаменем, о том, чтобы отстаивать что-то отдельное, свое, индивидуальное…

      Общая схема была такова…
      Цена бройлерных цыплят на птицефабриках деражалась в тот год где-то в пределах двух тысяч инфляционных рублей за килограмм. Затраты на копчение, даже отнеся на затраты и амортизацию оборудования, аренду помещения и, самое главное, потери при ужарке, были все равно самые минимальные, где-нибудь на все - тысяча рублей. Цена же, по какой сдавались копченые куры в магазин – порядка четырех с половиной тысяч. Так что все равно с одного килограмма обработанной птицы получалось (4,5 - (2+1)) полторы тысячи рублей прибыли. То есть по тому курсу – один доллар. Со ста килограммов – сто долларов, с двухсот – двести. Так ведь это двести долларов каждый день! Так как оборачиваемость тут минимальная, продаются куры в этом же городе, на месте, срок реализации в магазинах – три дня, а иногда даже оптом из самой коптильни, вернее, по преимуществу, именно оптом женщинам-спекулянткам и оптовикам, ждущим выхода еще горячих кур из шкафов в самом цехе. Да и об оборачиваемости денег, о введении в оборот денег тут не стоило и говорить, поскольку можно вообще не затрачивать деньги на исходное сырье, а брать цыплят у птицефабрик с отсрочкой платежа, с лихвой покрывающей самый максимальный срок реализации вашей продукции.
      Тогда этот доллар с килограмма появляется вообще как бы из ничего. А ведь через четыре месяца мы уже делали тысячу двести килограммов в день (окупив все первоначальные вложения в оборудование меньше, чем за полмесяца налаженной работы) – это больше тысячи долларов из ничего!
      Согласитесь. соблазнительная перспектива. И мы. возбужденные своими расчетами и цифрами, появляющимися из-под наших авторучек, азартно пустились в неизвестное, еще новое для нас, плаванье…

      Главная цель заключалась в том, чтобы наладить производство, работающее само, без нас, в автоматическом режиме. Как в той игрушке-автомате, в которую только засыпаешь «руду». а из другого конца коробочки выходят уже готовые оловянные солдатики…
      Три задачи, связанные в уравнение почти из области высшей математики нам предстояло решить. Первое – это добиться бесперебойного снабжения сырьем. Второе – произвести продукцию. Третье – наладить гарантированный сбыт. Сложнейшее урвнение с тремя переменными величинами, тоже в свою очереднь неизвестными, потому что, если спекуляцию мы еще как-то освоили, то в капиталистическом производстве мы не понимали пока еще ровным счетом ничего.
      Что касается самого производства, копчения, то опыт его нам достался по наследству. Вместе с инвентарем и коптильным шкафом в наше распоряжение перешли двое рабочих из прежней коптильни. Им негде было работать, и они рады были себя запродать, причем, ввиду усугубляющейся безработицы запродать очень недорого. Тут нам повезло, не надо было ломать голову, носиться в поисках специалистов или самим подаваться в повара.
      Золотая середина была, предстояло разобраться с оставшимися двумя чисто коммерческими составляющими. Труднее всего было с последней переменной, со сбытом, но и снабжение оказалось не пустяком, как представлялось на первый наш, доверчивый, взгляд: постоянное наличие на птицефабриках битой птицы оказалось на проверку совершеннейшим заблуждением. Ко всему прочему эти три составляющие надо было крепко связать в одно единое целое важнейшим требованием – на котором особенно настаивал я – непрерывностью производственного процесса.
      Ведь как часто бывает в нашей жизни… От чего и не удаются нередко мелкие предприятия… Это что-то где-то достать, или сделать, или украсть – и сразу выгодно продать. Полученные деньги, само собой, сразу у кассы же поделить. И успокоиться до следующего раза, до следующего удобного случая. И чтобы как можно меньше людей, сделать все самим – меньше будет людей, с которым надо делиться…
      Я доказал, что “запад – где закат”… Что вся прибыль происходит от эксплуатации. (Видимо, в свое время из нас троих я серьезнее всех отнесся к курсу политэкономии). Я доказал, что, чем больше полностью загруженных работой и безостановочно работающих, лучше даже в несколько смен, людей, тем больше они производят продукции, а следовательно и прибыли. Другими словами, главное не в цене, а в объеме…
      Но для того, чтобы это задуманное осуществить, нам пришлось очень потрудиться. Нам предстояло приучить себя не спать, например, когда мы отлаживали ночные смены. Предстояло стать и электриками, и холодильщиками, чтобы детально вникнуть в работу оборудования и вовремя выяснять причины возникающих неполадок. Прочесть массу руководств по копчению и товароведению с тем, чтобы хотя бы выяснить, как бороться с ужаркой, потерей веса при копчении, которая может быть и тридцать пять процентов, а может и тринадцать в прямом соответствии с тайнами умелой кулинарной обработки птицы. А это совсем немаловажно, потому что по очередному таинственному коммерческо-кулинарному закону уменьшение ужарки на двадцать процентов увеличивает прибыль сразу на сорок. Предстояло разгараничить обязанности работников, дневных и ночных смен, и вообще каждое звено везде проработать самим, чтобы потом с уверенностью всем технологическим процессом манипулировать.
      Постепенно мы везде заменяли себя специальными людьми. Людьми, принятыми именно для определенной работы и на определенное место. Например, место учетчицы, которая развязала нам руки и освободила нас от изнуряющей и отнимающие массу времени обязанности каждодневно все подсчитывать. Место продавщицы, отпускающей кур оптовикам. Мы платили из своей прибыли лишние сто долларов в месяц, но зато снимали с себя массу лишней нагрузки и освобождали время для того, чтобы заняться расширением производства, для чего требовались еще новые люди, еще лишние сто, двести, триста долларов, еще оборудование, и что в конечном итоге все равно окупалось и приносило прибыли в десять раз больше, чем вся сумма вынужденных трат.
      Под конец нам пришлось научиться относиться к рабочим как к функциям. К своим рабочим, как в функциям одного общего создаваемого, или лучше, сотворяемого нами дела, каждый из которых должен был выполнять ту функцию, от которой мы отходили, освобождая себя для других дел. Функции элетрика, шофера, экспедитора, заведующей складом, коптильщиков ночных смен, когда мы ввели их. Людьми с их характерами, особенностями, проблемами в личной жизни они были после работы, здесь же они существовали лишь постольку, поскольку укладывались в нашу схему, лишь как исполнители определенной операции на одной длинной коммерческой линии. И, кстати, одному их двух старых наших рабочих, испытанных надежных опытных кадров, невольно пришлось уволиться, потому что меж ними двумя разгорелась самолюбивая борьба за первенство, мешающая делу и лихорадящая коллектив. Так что, одному из них, парню, пришлось предложить уйти, как ни жалко нам было терять отличного специалиста, а вторую, женщину, мы сделали мастером производства.
      Нам пришлось научиться по-китайски улыбаться людям в случаях, когда в глубине души готовы были некоторых их них просто задушить. Например, своим поставщикам, которые своей плохой, нестабильной работой приносили нам неимоверныые убытки. Какие бы клятвенные заверения в надежности мы не выслушивали, какие бы договора с птицефабриками не заключали, какие бы штрафные санкции на поставщиков не возлагали, ничто нас не спасало от простоя, если на фабрике с забоем в новом птичнике цыплята оказывались неподходящей нам, не бройлерной, породы, если на фабрике начиналась лихорадка из-за отсуствия кормов или отключения электроэнергии, или перебои из-за каких-то других объективным причин. Все эти объективные оправдывающие их обстоятельства должны были быть предусмотрены, просчитаны и включены нами в наши уравнения как постоянные неизвестные, должны были быть ожидаемы и осознаваться как закономерность. И бессмысленно было обижаться, оскорбляться, разувериваться в человеческой порядочности – это не имело смысла. Нас подводили, обманывали, “кидали” тысячи раз, тем не менее, мы все равно обязаны были с “кидалами” поддерживать хорошие отношения. Фабрик-то ограниченное количество, не пробросаешься… И поэтому ради дела мы прощали любую недобросовестность и даже подлость и после правой щеки нередко подставляли и левую. Захочешь, чтобы работа шла, еще не то съешь и не то вытерпишь. И продолжая улыбаться и приветливо раскланиваться с поставщиками, начальниками отделов сбыта, поддерживая с ними приятные беседы и разговоры “за жизнь”, за их спинами вели закулисную игру и всегда держали в запасе на крайний случай на примете еще несколько поставщиков…
      И совершенно противоположным образом научились себя вести, когда дело касалось сбыта нашей продукции. Здесь, напротив, необходимо было быть кристально честными и безукоризненно порядочными, и всегда выполнять свои обязательства. Хочешь, чтобы оптовики к тебе шли и за вас держались, будь добр, всегда выполняй свои обещания, не смотря ни на какие объективные обстоятельства, вплоть до того даже, что, если у вас простой, а люди приехали за заказанным, то купи кур у конкурентов, но свое обязательство выполни. Только тогда можно рассчитывать на долговременную работу с людьми, и за вашей продукцией всегда будет очередь.
      Мы решили проблемы и с рэкетом, и с налоговой инспекцией. С рэкетом мы разобрались через наших с Надией общих друзей молодости. Я пошел с бутылкой хорошего коньяка к Мишке Внукову, тренеру по классической борьбе и преподавателю физкультурного техникума, чемпиону страны по многоборью, члену сборной Союза своего времени, заслуженному мастеру спорта и обладателю заведного атлетического телосложения, и сказал ему. что мы нуждаемся в защите.
      То, что в организованных вымогательских структурах тогдашнего СНГ было задействовано много бывших спортсменов, общеизвестно. В какой-то момент нашей новейшей истории бывшие спортсмены очень интенсивно начали заполнять образовавшуюся нишу, подвизаясь в рекетирстве предпринимателей. занятых в большом, малом, официальном и темном безнесе. Потом из их числа под влиянием спроса выделились защитники предпринимателей. Вернее сказать, их “сообщество” раскололось на два лагеря, рекетиров придпринимателей и наемных, работающих за хорошее вознаграждение, защитников от рекетирства, объединившихся чуть позже во всякие АОЗТ, ТОО, официально зарегистрированные в государственных органах и имеющие разные красивые романтические названия.
      Мишка не входил ни в ту, ни в другую группу, он был преподаватель, но многие из бывших спортсменов, как рекетирского толка, так и борцов с рекетирством, у него учились. Ну а потом, так уж повелось, и те и другие. и рекетиры, и защитники от них, ходили по заведенной традиции в один клубный спортзал, где играли в теннис и хоккей на одном и том же корде и одном и том же поле, парились в одной сауне и вели общие беседы за кружкой пива в одном клубном пивбаре.
      Я пришел к Мишке с парой копченых кур. Мы втроеми, он, я и его жена, вместе провели вечер, поговорили, вспомнили молодость и Мишка помочь обещался. В очередной “банный” день он поговорил в клубе с кем-то из своих учеников и все нам устроил.
      Нашей “крышей” стал Кувалда. Григорий Ронфовский, глава рекетирской группировки левобережного района. Михаил поговорил с одним из его “подчиненных”. Александром Б., работавшим в охране большого частного магазина “Все для дома”, где для него и еще одного охранника был выделен специальный кабинет, в котором они оба проводили “служебные” часы. занимая себя игрой в нарды. Мишка объяснил нам, что при необходимости мы должны ссылаться на Кувалду, на это авторитетное имя, если же кто-то будет проложать “возникать”, то “набить стрелку” им с Александром Б., то есть свести их для разговора в магазин “Все для дома”, либо просто дать им номер служебного телефона Александра, по которому тот на понятном для интересующихся языке: “Ну, ты, в натуре, нет базара…” – объяснит все исчерпывающе полно. С нас ничего не требовали. Иногда к празднику мы уже сами в порядке благодарности и чисто символически приносили Александру на службу несколько штук копченых кур. И надо признаться, это была действительно чисто символичекая благодарность. если сравнить ее только с теми подарками, какие мы могли в его кабинете по приходу видеть.
      Стоит заметить, что описанное мероприятие оказалось для нас не бесполезным. Много позже, когда мы уже встали на ноги и начали вовсю себя афишировать, к нам по рекламе пришли двое молодых людей. Была как раз моя смена. Они закрыли за собой дверь бухгалтерии. выставив наружу остальных работников, и предложили свои услуги.
      - Вы кому-нибудь платите? – произнесли они ключевую фразу.
      - Да,- не растерялся я, вспоминая терминологию. – Мы работаем с Кувалдой.
      - А, ну тогда нет проблем, извините.
      Хотя для проверки перед уходом задали еще вопрос:
      - Он к вам сам приходит, или вы к нему?
      - Нет, - сказал я, - мы с его ребятами дело имеем, во “Все для дома” сидят…
      Так с вопросом о вымогательстве было покончено.
      С налоговой инспекцией мы налаживали отношения под руководством Надии. Тут уж она развернулась во всех своих способностях. Все втроем, - мы с Колей в почетном эскорте, Натька с наглостью танка впереди, - неся в пактах свою продукцию. мы обошли перед очердным празником все нужные кабинеты и всем. кому нужно, сделали подарки и там, где нужно, дали взятки. Там, где положено, скрыли доходы. Чем выговорили для себя определенный простор.
      И, можно считать, здание было в общих чертах построено…

      Рабочий день начинался приблизительно так…
      Ты приходишь утром в цех. Вернее, приезжаешь на своей машине. И одно это уже устанавливает между тобой и остальными определенную дистанцию, потому что на заводике, где насполагается ваша столовая, оставшийся рабочий люд влачит жалкое существование. а машина японская, представительского класса, со всеми “наворотами” и “прибамбасами”, какие могут быть. Продолжая чувствовать спиной пристальные взгляды, входишь в цех. Со строим видом идешь по коридору, замечая каждую мелочь, что снова слив засорился, что ящики не убраны, что у ночной смены опять пиво было, что засаливать пора уже при более низкой температуре. Справляешься о том, сколько вышло загрузок… А пока вас, хозяев, не было, надо добавить, работа шла. Добились уже, организговали все так, что работа делается и без нас. Спрашиваешь. сколько продано, сколько еще оптовиков на записи. Когда очередная выгрузка. Сколько в холодильнике кур в запасе, когда звонили с птицефабрики, сколько клиентов на следующий день. Если хочешь, чтобы твои тысяча долларов вылетали каждый день, будешь поневоле вникать в каждую мелочь и с суровым озабоченным видом всюду соваться.
      Допустим, ты всем остался доволен. В таком случае ты можешь расслабиться, пошутить, посмеяться, порадоваться. Хотя со времен эйфории, момента великой радости, с того торжестввенного дня, когда Коля в конце работы, подсчитывая выручку, чтобы сразу по нашему заведенному правилу вычесть из нее предполагаемые затраты, показал мне молча и в стороне от рабочих цифру на калькуляторе, обозначающую нашу первую тысячу долларов, заработанную за один день, - много воды утекло, много было слов переговорено, крови попорчено, пота пролито, и той прежней оголтелой радости ты уже не испытваешь. Тем не менее. ощущение стабильности могут подарить тебе несколько теплых минут.
      Но скорее всего, ты все же остался недоволен. Если это касается меня, то недоволен безусловно. Мне же надо расширяться, мне же надо все больше, больше, покой меня гнетет. Но об этом другой разговор…
      Потом ты встречаешься со своими компаньонами.
      Первым появляется Коля. Вечно оживленный, вечно готовый что-то делать, куда-то ехать, что-то производить. Если его правильно соориентировать и на что-то направить. он сделает любое дело в лучшем виде. Этим и отличается настоящий компаньон, не только тем. что он вкладывает в общее дело равную часть денег и рискует ими, но еще и тем, что, если вы все что-то решили сделать и поручили это ему, то на него можно положиться, он доведет все самостоятельно до конца, нигде не оправдает себя непредвиденными обстоятельствами и не махнет на все при неудаче рукой – как часто бывает с человеком, работающим по найму. – все равно добъется нужного. Может быть, не изобретет велосипеда, не определится сразу в незнакомой обстановке и несколько побуксует на своей прижимистости, не решившись сразу поотратить деньги. Но осознанную конкретную задачу он выполнит кровь из носу. И в конец концов после определенной внутренней борьбы, преодолеву все же себя, выложит и необходимые для осуществления этой задачи деньги. (Общие, надо заметить). Много раз бывало, что он “добивал” какую-то мелочь, до которой все не доходили руки, но которая тоже требовала обстоятельного подхода, и это приносило всем огромную пользу. Например, именно он в трудное время с сырьем доехал на своей машине до Алтайского края и нашел там несколько птицефабрик, которые нередко нас выручали.
      Так что с его приездом общий деловой настрой значительно повышается…
      Последней появляется Надия. Если, конечно, появляется. Дело в том, что Надия у нас значилась директором предприпятия, и хотя все мы были в одинаковом положении как учредители и имели одинаковое число голосов, себе она все же как-то выгораживала особое положение. Время, когда мы с энтузиазмом начинали свое путешествие и делали все рука об руку, испытывая радость коллективного творчества, уже прошло. Миновала и пора, когда мы с Колей устанавливали в коптильне второй коптильный шкаф, купленный уже на деньги от прибыли, и все наращивали и наращивали объемы, не дожидаясь возвращения с дачи Надьки (лето для нее – дело святое), перемывая ей заочно по нескольку раз в день кости, гляня за лень и грозясь издалека чуть ли не вывести ее из состава учредителей. Прошло время когда мы все втроем доканчивали юридическое обоснование существования своего предриятия, окончательно утверждая его на местном рынке. Все это уже ушло, на первый план стали постепенно выступать вопросы самолюбия, главенства, дележа…
      Но вот пришла и Надия. Мы все обнимаемся, целуемся, весело смеемся. Демонстрируем этим радость от встречи. Оживленной троицей идем куда-нибудь в бытовку. Эта состоящее из трех единиц совокупность (директора!..) трехмерной сущностью, трехядерной клеткой в одной цитоплазме, перекатывается по всей коптильне в направлении наиболее чистого и уютного местечка, привлекая к себе внимание всех рабочих и объявляя о начале очередного спектакля. За которым внимательно следит весь рабочий персонал, всех взаимоотношения хозяев касаются, от них зависит и стабильность работы, и надежность предприятия, и долговременность дела, и их, рабочих, зарплата, и уверенность в завтрашнем дне. Все радуются нашему смеху, зная по опыту, что бывают и другие дни, улыбаются, сводобные от работы следуют за нами в бытовку попить чаю (за счет фирмы, естественно, как и две курицы в день на обед, как кофе, хлеб и сахар ночной смене). Начинается перекур, шум, хохот, разговоры, анекдоты, воспоминания…
      - Вот с ним… - кивает Надия в мою сторону, - когда с Татьяной в Москве были, у него останавливались… Едем на его “Запорожце” из аэропорта к нему домой, печка в машине не работает. Он сразу предупредил: либо тепло будет, но будет вонять бензином, либо дышать можно будет, но тогда станет холодно. А на улице ночь, снег идет, стекла изнутри от дыхания обмерзают. и я перед ним все время со стекла лед зажигалкой соскабливаю, чтобы хоть что-то мог видеть как в амборазуру…
      И приятно вспомнить такое, когда на улице у коптильни стоят ваши теперешние машины.
      - Ты лучше расскажи, как он тебя «ЕрАЗ» заставлял ремонтировать, - говорит Коля.
      - Да, это мы шоколад возили в Колпашево. Сутки – туда, сутки – назад. Едем обратно, ночь глубокая уже, утро скоро, и он орет: «Надька, не спи! Рассказывай что-нибудь, а то и я засну, и тогда в кювете будем…» А потом у него сразу два колеса спустило…
      И это приятно рассказать, как и то, как в свое время последним рублем делились, как в юности всем дворовым коллективом на рыбалку ездили, как вместе водку пили…
      Коля вспоминает. как они «открывали» с Надией во Владивостоке свое дело…
      - Лак для волос привезли с собой на поезде. А поезд рано утром приходит, податься некуда, взяли такси, выгрузили коробки с лаком у дверей магазина, и сидим на них открытия дожидаемся. Бутылочку коньяка купили, потому что холодно у них там по утрам. Пять часов сидели…
      В общем , произвели хорошее впечатление. Народ, довольный, что все так мирно, разбредается по своим рабочим местам. Мы тоже, попив еще разок чаю, едем втроем в ветинспекцию на Колином «Кроуне», потом в холодильник, узнать о поставках кур, заехали в пару магазинов, чтобы забрать деньги. На день рождения к старым друзьям подарить от всех троих роскошный подарок.
    Но нет-нет да и происходят досадные недоразумения, проговариваются какие-ти обидные мелочи. В речи, скажем, Надии проскальзывает словцо «моя фирма».
      - Приходит врач санэпидемстанции, - делится она с подругой нашими заботами, - в мою фирму и начинает мне пудрить мозги… Но я не для того создавала коптильню…
      И так далее. Но мы-то все это слышим…
      Или еще говоришь: «Тысячу разве мне на дело жалко. Мне разве жалко потратить на дело тысячу? Зато холодильник в коптильне пустовать не будет…» – Тут осекаешься, бросаешь взгляд в сторону компаньонов, но уже поздно, они тоже слышат…
      Или еще тут же, в гостях, правда, уже гораздо позже, когда разговоры ведутся уже сумбурные и маловразумительные:
      - А ты-то, позволительно спросить, где летом была, когда мы оба радикулит наживали?…
      И опять спохватываемся, замолкаем, переводим разговор на другую тему, в мирное русло. Но отчетливо уже становится видно, что под гладкой поверхностью реки имеются огромные подводные камни…
      Дружба денежных людей претерпевает определенные изменения. На множестве примеров из области создания знакомыми людьми малых предприятий я в этом убедился. И вообще, есть ли дружба в этой среде надо еще подумать. Дружба – она всегда фронтовая. Дружба людей со средствами – это терра инкогнита. Тут другие законы. С переходом от жизни на зарплату к жизни с большим количеством денег, в людях меняются ценностные ориентиры. Какие-то другие вещи становятся главными. Меняются вообще мировоззрения людей.
      И ведь это касается не только новых богатых, а и всех. Увлекшись игрой в рынок, с жадностью дорвавшись до запрещенного плода, мы как-то пропустили в своем увлечении момент того, что и вся остальная, посторонняя нашей игре, жизнь в стране претерпела изменения. Унесшись в новое захватывающее буржуазное плаванье, обратно домой, как теперь оказалось, мы уже не смогли вернуться. Страны, которую мы оставляли ради упоительной забавы в буре политических страстей, уже не было. Не было территориально, экономически, политически, этнографически, культурологически и т.д. Страна перестала быть домом. Пропало чувство защищенности, гнезда, отечества. Мы вдруг осознали себя в совсем другой эпохе и другом измерении. И носимся теперь из конца в конец незнакомой земли как Вечный жид, не находя себе нигде ни пристанища, ни отдохновения.
      И не в окружающей жизни, а и в себе обнаруживаешь какие-то необратимые изменения… Если ты попробовал денежной жизни и привык к ней, то на всю остальную жизнь ты начинаешь смотреть как на что-то несущественное, как на пустяки, как на ребячество. Например, такие вот очерки ты уже не пишешь. А если пишешь, то есть, занимаешься делом, которое приносит тебе за месяц упорной работы денег столько же, сколько в коммерции ты зарабатываешь меньше чем за день, - то для этого ты должен иметь какие-то основательные причины, веские доводы, все это объясняющие . Неудачи, например, разорение. Болезни, вынужденный покой. И прочее… Но никак не стабильность в получении тобой двух, трех, пяти тысяч долларов в месяц. (Я вот не знаю, стал бы я писать все это, если бы не начал просыпаться ночью от тревоги, возникшей от беспокойства за неуплату долгов и налогов, и только этим писанием себя и утихомиривал, хоть ненадолго уводя в другой мир, где на все долги и тревоги по сравнению с творческой радостью можно было решительно наплевать…) И если пишешь ты, то стараешься писать книги, которые приносят тебе солидный доход (есть такие, достаточно взглянуть на книжные лотки на привокзальных площадях), но писать подобные «физиологические» очерки, а тем более, скажем, стихи или научные трактаты в настоящее время может продолжать только ненормальный. Неудачник, нищий, получатель пособия по безработице, обитатель ночлежки, человек не от мира сего…
      К литературе отношение уже изменилось. Как изменилось оно к понятиям труд, любовь, чистое искусство. Вы заметили, например, что мы несколько лет прожили в эпоху, когда люди не покупали туристических принадлежностей, и туристские магазины закрылись…
      Ходишь по Алтаю, и на что раньше глядел только восхищаясь и радуясь, на лес и горы, сейчас смотришь с мыслью, сколько может все это принести прибыли, с мыслью, как хорошо бы тут поставить отель или горнолыжную базу, завести ресторан, ферму, пасеку…
     Изменился стиль жизни человека. Скажем, пропал тип счастливого садовода, в свое время встречавшийся в стране в изобилии. Человека, выработавшего себе на производстве пенсию и обретшего на своем загородном участке в возделывании своего огорода вожделенный покой. Исчез образ счастливого бича-рыбака, все лето слонявшегося по берегу какой-нибудь большой реки и проводившего жизнь в ужении рыбы. Тут у него и костерок, и котелок, донки с колокольчиками, палаточка. Что еще человеку надо?.. Не вижу, не встречаю уже, и того типа охотника, жившего всю осень в камышах на озере Чаны, где у него вытоптан до песка квадрат бивака, установлена на крепких растяжках высокая, в рост человека, десятиместная палатка, в ней палатка поменьше для спального места, рукомойник, баллоны с газом, таган с паяльной лампой, на котором ведро с утиной похлебкой, мешок с крупами, связка лука, несколько сотен патронов, ящика два водки, кипа старых журналов и раскладной стол. Сам безвылазно, в тепло и холод, ходит по стану в валенках и ватных шатанах, на охоту выплывает иногда в раскладной лодке, на голове носит шапку и, сидя в парусиновом кресле у входа в палатку и глядя на серое небо над камышом, пьет чай. Где он сейчас, ау!..
      Садовод в поте лица трудится на огороде ради пропитания, рыбак превратился в бомжа, а охотник зарабатывает на пушнине деньги. Всех охватил угар дела, необходимости борьбы за существование, погони за обогащением. Которое не приносит, кстати, ни покоя, ни удовлетворения. Только одна сумасшедшая издерганная жизнь.

      Между тем, продолжали накапливаться маленькие, замешанные на самолюбии недоразумения. И каждый из нас все чаще думал, подумывал, появлялась у каждого внутри мысль, преследовала даже: «Ведь эта тысяча долларов в день могла доставаться одному. Ведь и в одиночку все это можно было сделать…»
      И финал был до смешного элементарен. Поводом послужил момент моего, так называемого непослушания, касающегося запрещенного мне большинством (из нас троих) голосов расширения. Но разве мне можно расширяться запретить. Я все равно это делал. И был исключен из состава учредителей тем же большинством голосов за «махинации». В этом вопросе Надия с Колей проявили удивительное согласие. Впорос был решен одним махом (наука для создающих предприятия с несколькими учредителями: в уставе четко должна быть разработана процедура раздела, чтобы исключить возможный произвол и бесправие).
      - Ребята, но ведь так просто такие серьезные вещи не решаются, - попытался возразить я.
      - Нет, больше тебя в нашей фирме не будет, - стойко заявили Надя с Колей.
      - Но ведь я не наемный работник, которого можно просто так уволить, я – учредитель. вы что делаете-то?
      - По уставу все решается большинством голосов. Первоначальный взнос ты получишь.
      - Ну а налаженное производство? А основные фонды, увеличенные за счет уже полученной прибыли? А доход?..
      Но для себя они уже все решили.
      - Раньше надо было думать.
      - Что раньше?..
      И в итоге я не получил даже полностью первоначального взноса, поскольку выдан он был в рублях, без учета инфляции, а она за период нашей совместной деятельности составила, слава Богу, без малого триста процентов.
      И мои стабильные тысячи долларов растаяли как дым…

      С тех пор прошло два года.
      За это время у меня не стало уже и «Тойоты». На нее весной в бурную оттепель рухнул снег с крыши, после чего востанавливать ее было уже бессмысленно.
      Я вернулся к своим всегдашним занятиям. Кое-что написал, в частности, вот этот очерк. Стал спокойнее жить. По крайней мере, иногда с удивлением вспоминаю свои бурные страсти, кипение в общем котле все и вся захватывающего деланья денег. Как не спал по ночам, худел, обделял семейство деньгами, лишь бы «капитал» взрастить… Совершенное умопомрачение…
      И вокруг люди стали жить спокойнее. Народ привык к новым трудностям, к новыми мифам, к новой власти, как всегда привыкает к любым «прогрессивным» деяниям верхов, приноравливается, и несмотря на то, что зарплату не получает, смотришь, мужики уже на охоту едут, а то и просто на солнышке лежат. Книжки иногда читают, и даже детей снова стали заводить. Жизнь входит в обычную колею.
      Все мои родственники тоже как-то определились. Братья-инженеры трудятся, как всегда, за свои гроши на производстве, правда, работая уже не на государство, а на каких-то собственников. Сергей, бывший комсомольский работник, опять ушел наверх, работает в представительстве или в консульстве. Соседка в Москве, как была одинокая мать своего ребенка, так ею и осталась, ничего у нее не убавилось, ни прибавилось. Правда, я с ней полностью расчитался. Я так полагаю. В благодарность за ее дарованную мне однажды идею я ей занял для спекуляции огромную, по ее возможностям, сумму денег, из которой она, неудачно провернув свою «операцию», смогла вернуть только три четверти. Остальные деньги я ей простил. Хоть тут меня не мучает совесть.
      Валера женился. Нашел, как и мечтал, молодую, двадцатидвухлетнюю. Очень доволен, похоже, что скоро будет отцом. Он тоже стал спокойнее. Не так жаден. Начал дарить своей жене цветы…
      Марина его также вышла замуж. За гражданина Соединенных Штатов. Забрала дочь и уехала в Чикаго.
      У Надии с Колей дела сейчас идут не особенно удачно. Конкуренты заели, цена на продукцию упала. Едва сводят концы с концами и набирают денег, чтобы платить аренду. Мы снова дружим, часто встречаемся, ходим семействами друг к другу в гости.
      Организовал кое-какое свое маленькое производство. И хотя «тойоты» у меня действительно уже нет, но есть старенькая, подержання BMW. И производство уже единоличное. И уж тут мне никто не помешает расшряться…




[1] Первая публикация этой главы в журнале «Новый мир» 8, 1996 год.
[2] «Континент» 118. 2003 год.