ЗАБАВА ДЛЯ ЛАРИСКИ

        И совсем ничего не было смешного в том, что рядом с университетом на завершении строительства нового студенческого кампуса, много лет уже обещанного властями, работали зэки. И напрасно Лариска, сама смеясь до слез, пыталась представить нам все это забавным и анекдотичным. После двух лет работы заключенных около нас смешным это строительство не выглядело ничуть. За подобный период мы уже успели к зэкам притерпеться. Учитывая еще и перспективу переселения. К тому же эта ее очередная «дружба» с новым мужчиной, начавшаяся с «романтического знакомства» с одним из зэков через колючую проволоку, которое у нее произошло накануне весенней сессии и о котором она прожужжала нам все уши, было лишено вообще всяческого юмора, и поэтому я, как мог, пытался Лариску отговорить.
         Я говорил ей, что заключенным и так живется несладко, что они во многих отношениях несчастные и заслуживающие определенного снисхождения люди, отверженные, бесправные, лишенные элементарных человеческих прав и свобод, уже наказанные. Находиться в их положении и не начать ненавидеть людей, особенно с другой стороны проволоки, и так очень трудно, в то же время окончательно обозлиться на всех крайне легко. Поэтому от скуки «оттягиваться» по поводу таких может только дубина.
         Но разве Лариске было до этого? Она просто заходилась от восторга, купалась в потоке любви и обожания, пропадала на стройке часами, караулила своего зэка у колючей проволоки, придумывала какие-то только им известные сигналы и знаки, какими могла объясняться с ним издалека, забавлялась пламенными письмами к нему, вела хитрую игру с конвоем, умудрялась при вывозе заключенных из зоны на машинах сунуть своему новоиспеченному «другу» пачку сигарет или конфеты. Упорно изображала из себя декабристку. Поговаривала ни много ни мало о подкопе!.. Ухахатывалась с подругами, составляя с ними записки к нему, начиная их в стиле романов Гюго и Вальтера Скотта, заворачивала их в фольгу или в хлебный мякиш, делала из них голубков, беспрерывно крутилась у КПП, надоела своими бесконечными просьбами всем начальникам караулов, далеко продвинулась в усвоении блатной лексики, а меня стала называть иногда, видимо, уже вообще от избытка остроумия, «хмырь болотный».
         «Мне сказали, что он самый отъявленный. Рецидивист!», - говорила она мне после очередного свидания, тараща глаза от возбуждения, и крутила головой по сторонам в поисках людей, которым еще не рассказала эту свою историю.
         Я сносил ее оживление недели три, как всегда стараясь не обращать на подобную ее активность внимания, но после того как она в конце концов попалась на глаза какому-то большому лагерному начальству, вследствие чего ее вызвали в милицию, а потом и в деканат, чтобы устроить выволочку, я решил, что все же должен вмешаться и серьезно с Лариской поговорить.
         Я сразу начал с основного. Я сказал ей, что все это, конечно, захватывающе и полно острых ощущений и адреналина, но в то же время разыгрывать человека, совершенно забыв, что у него есть какие ни на есть, но чувства, свои проблемы, горести, своя жизнь, только ради того, чтобы доставить себе удовольствие, начисто забывая о том, что он за колючей проволокой и что с ним будет после, в высшей степени гнусно.
         - Ох, и любите вы рассуждать, теоретики, - ответила Лариска, сразу отделываясь от моей серьезности. – А, по-моему, ты просто ревнуешь!
         - Причем тут ревность?! - совсем уже возмутился я, потому что отчасти Лариска была права. Ревность все же была. Заключенный ее, хотя и носил куртку с фамилией на груди, все же был живой человек и мужчина. Но это было не главное. – О человеке думать надо!..
         - Ах, так ты о человеке думаешь!.. – произнесла Лариска со значением, и на этом наш «серьезный» разговор закончился.
        
         И следующий раз мы заговорили с Лариской о ее заключенном уже только спустя полтора месяца. За это время успел закончится учебный год, наступила сессия, началась обычная предэкзаменационная, связанная со сдачей задолжностей чехарда, спешка, нервотрепка, и мне, признаться, было не до него. К тому же и Лариске требовалось, помимо всего прочего, сдавать почти за весь год эпюры, и поэтому ни на что другое у нее просто не должно было оставаться времени, и со своим зэком она могла видеться очень редко. А там до нас дошли слухи, что строительство кампуса уже на самом деле окончательно завершается, студенческий городок со всеми его общежитиями, новыми исследовательскими и лабораторными корпусами переходит в наше пользование, и зэков переводят на другой объект. А на одном из экзаменов мы убедились в этом сами. Зону разгородили, проволоку убрали, территорию привели в божий вид, даже елочки посадили на газонах, и заключенных вообще не стало. И я уже было начал о всей этой истории благополучно забывать.
         Как вдруг в самом конце сессии перед последним экзаменом по электродинамике, к которому мы готовились на последнем запасе терпения и сил, Лариска прибегает ко мне домой, сияющая как эмалированный чайник, и размахивает у меня перед носом конвертом с обратным адресом «Учреждение, номер…».
         - Написал-таки мой уголовничек! А я уж и перестала ждать, думала, пропала моя пассия в тумане, – тараторила она, захлебываясь словами от оживления. - А сегодня мама приносит мне письмо и говорит, конверт какой-то странный, не похоже, чтоб из армии, кто это тебе?.. А это, оказывается, Колюнчик!.. И, главное, что пишет-то… Каков стиль!.. «Здравствуй, дорогая Лариса! С приветом к тебе Николай. Пишу тебе из города Б. Нас перевели сюда строить Б.-ский консервный комбинат. Дела у меня идут пока хорошо. Фундамент мы уже врыли…» Каково? – расхохоталась она, и долго не могла успокоиться, пока я ей не подал воды в стакане.
         - Или, вот, еще дальше: «Раньше я думал, что такие девушки, как ты, для меня недоступны. Есть разные жизни, в одной из которых такие, как ты, а в другой оставшиеся остальные, ты все в моей жизни перевернула. Если бы хотя бы сотая часть людей в мире была бы такими, кто бы тогда отказывался верить в светлое будущее!..»
         - Лариска, - перебил ее я, - неужели ты все еще не понимаешь, что совершаешь подлость?
         - Почему подлость? Ты вот лучше дальше послушай… «Когда ты первый раз около нас появилась, ты была такая красивая, что пацаны наши даже не решились тебе ничего брякнуть... Как я потом гордился тобою. На случай, что ты придешь, я даже ботинки стал чистить. Все до сих пор, как вспомнят, поднимают меня на смех...»
         - Лариска, ты невозможна, честное слово.
         - Ну что опять такое?
         - Ты задумывалась над тем, что станет с ним, когда он поймет, наконец, что все это была только шутка?
         - Ах, оставь. Вот, он пишет, что я его путеводная звезда, что я идеал женщины, что со мной можно идти в разведку. «Ты сама себе не знаешь цену. С тобой рядом быть - это уже счастье…»
         Я вырвал из рук Лариски письмо и начал читать дальше сам:
         «Работаем мы на окраине города в лесу. Рядом со стройкой река. Когда нас привозят сюда утром, видно, как над водой стоит туман, и воздух свежий и душистый. Я часто вспоминаю здесь, как в детстве ездил с отцом на охоту. Мы тогда спали в стогу, просыпались на рассвете. А туман над лугами был такой густой, что не видно было даже травы, а утки появлялись в нескольких метрах над головой и опять исчезали через секунду. И все вокруг было мокрое, и ствол ружья, и сапоги, и камыши, и даже фуражка. И я там убил своего первого чирка и, помню, мучился, глядя на то, как он бьется перед смертью. Как это первое чувство потом со временем забываешь..»
         - Слушай, Лариска, он еще и неглуп, и вообще, он, похоже, неплохой парень. Я тебя прошу, сделай одолжение, не отвечай ему хотя бы на письма.
         - Это еще почему?
         - Он подумает, что адрес неточен, или что-то случилось, или ты не хочешь отвечать, что ты умерла, наконец. По крайней мере, не зацепится окончательно. И у него еще будет выход. - Какой выход?... Тем более, я уже ему ответила.
         - Уже?
         - Да, - сказала Лариска удовлетворенно.
         - И что же ты ему накатала?
         - Написала, чтобы он меньше тратил времени на чувствительные воспоминания, а повышал бы свой культурный уровень. В библиотеку бы записался, грамматикой занялся. А то пишет как папуас!..
         - Нет, ты, наверное, специально издеваешься, это тоже какой-то прикол?
         - Никакой это не прикол.
         - Человек в тюрьме...
         - Ну, а что я? Я что-нибудь неправильно написала?
         - Ладно, может, все это и к лучшему. Он обидится и, наконец, поймет, что к чему. И все станет на свои места. Но ты!.. Зачем ты всегда это делаешь?..
         - Володенька, но это же так интересно!.. И потом, у меня в жизни никогда не было заключенного…
         - Решительно, ты садистка!
         - Какая же я садистка? – Лариска подошла ко мне ближе и, положив мне на шею руки, прижалась ко мне грудью. И я вспомнил, что мы с ней давно уже не виделись.
         Лариска подставила губы, и я поцеловал ее один раз. Потом другой.
         - Может, ты хотя бы предложишь наконец даме пройти и нальешь чаю?
         - Проходи,- все еще недовольно пробурчал я и пропустил ее в кухню.
         Родители были на даче, и мы провели весь остаток дня вдвоем. По дому Лариска ходила в материном купальном халате, смеялась над какой-то юмористической передачей по телевизору, что-то там пела, включала музыку. Несмотря на то, что была сессия, она успела уже где-то загореть, и только грудь ее выделялась двумя большими белыми пятнами на всем остальном побронзовевшем от загара теле.
        
         Но Николай не обиделся. Напротив, в благодарность за то, что Лариска ответила, он написал к ней еще более восторженное письмо. Он с полной серьезностью и безропотно воспринял все ее иронические замечания и советы, сообщил, что уже записался в библиотеку и что даже прочел «Капитанскую дочку». Мало того, еще и просил прислать ему список книг, какие, она считает, ему прочесть необходимо. И после этого у них начался эпистолярный роман.
         За самим ходом переписки я следить не мог, поскольку на лето мы разъехались в разные места на практику, и поэтому мог лишь догадаться, какую бурную деятельность проявила Лариска в их почтовом общении по тем разрозненным ответам, хранящихся в одном его конверте со словами «Любишь - храни, разлюбишь - верни» на обороте, какие мне удалось прочесть осенью после практики по возвращении. Из писем было уже совершенно ясно, что роман их находился в самом апогее, начинал уже кристаллизоваться и принимать форму пламенного союза двух любящих сердец.
         Из всех посланий мне запомнилось особенно одно:
         «В жизни каждого зэка, - писал он, - обязательно была женщина, от которой он ушел в тюрьму. Может, это была мать, или сестра, или соседка по дому, случайная знакомая, с которой он провел всего одну ночь, я уж не говорю про жен. Но эту одну женщину, именно единственную в мире, он тут, где женщин нет вообще, выделяет и помнит постоянно. Перебирает в уме каждую деталь ее внешности, и каждую минуту, когда они были вдвоем. Даже если там он не придавал знакомству значения, здесь каждая мелочь в их жизнях предстает очень важной. И если там эта женщина была для него даже неинтересна, скучна, сварлива, не нужна, или как материнская забота, привычна, здесь в его уме как-то делается так, что она становится для него единственной...
         Для меня такой женщиной явилась ты!..»
         Ну, а из одного из последних писем я извлек новость, что Николай еще и скоро освобождается. То ли в результате амнистии, то ли из-за его хорошего поведения или еще каких-то там неожиданных заслуг, срок у него сократили, и он только и ждет не дождется, чтобы объявиться к ней.
         - Вот тебе на! - сказал я. - Так ведь он приедет!...
         - Да, приедет, - невозмутимо подтвердила Лариска.
         - И что же ты будешь делать?
         - Что-нибудь придумаю…
         - Что тут можно придумать, я просто ума не приложу…
         - Тебе-то что беспокоиться, это моя забота.
         - Ты так говоришь, как будто это меня совершенно не касается.
         - А это тебя действительно не касается.
         - Может быть, я вообще уже лишний? - вспылил я.
         - Может, и лишний, - резко ответила Лариска.
         И мы поругались. Я хлопнул дверью и несколько дней не приходил к ней.
        
         Освободился Николай где-то через два месяца.
         Когда он вышел, он не сразу прибежал к Лариске, он сделал все умно. Он устроился в районном городе нашей области, поступил слесарем на завод, поселился в общежитии, разобрался с документами, купил себе костюм, привел себя нормальный цивильный вид. И в городе объявился только месяца через полтора. Когда полностью на новом месте определился.
         Он пришел к Лариске с букетом цветов, опрятный, загорелый, в хорошо сидящем на нем костюме, чисто выбритый, с короткой стрижкой на голове. И вообще, надо признаться, вид у него был в момент появления у Лариски очень впечатлительный. Зато у меня был вид в первый момент, по крайней мере, жалкий. Надо же было ему прийти к Лариске в то время, когда у нее был и я.
         - Здравствуй, дорогая Лариса! – сказал он с порога, широко улыбаясь и протягивая к ней для объятия руки.
         - Здравствуй, Коля! – спокойно ответила Лариска, протягивая ему лишь одну ладонь.
         Ответила она довольно сухо, уже без всякого выражения радости, какое она постоянно демонстрировала во времена первых встреч, и по одному ее тону я понял, что она уже все решила и все продумала наперед. Романтика кончилась, приключение завершилось, пора было все ставить на свои места.
         Но я поразился тому, с какой скоростью она все это проделала.
         - Познакомься, Коля, - сказала она, делая попытку высвободить свои пальцы из Колиных ладоней и показывая ему взглядом на меня: - Это Володя. Мой муж.
         Меня даже в пот бросило от подобной наглости. Не думал я , что она сделает козлом отпущения еще и меня.
         Улыбка на его лице чуть поблекла, и он несколько раз недоуменно взглянул мне в лицо.
         Я выдернул из кармана руку, сунул ее наконец в протянутую им ладонь, потом спрятал зачем-то руку за спину и, не зная, что делать дальше, сел в кресло и уткнулся в журнал.
         Не могу сказать, кто чувствовал из нас себя хуже, но в любом случае это не Лариска.
         - Садись, Коля, - сказала она, указывая на кресло,- рассказывай. Курить хочешь, Володенька, дай, пожалуйста, сигарету.
         - Спасибо, у меня есть, - очнулся Коля.
         - Тогда разреши и мне, - она посмотрела на обложку его пачки, вытащила сигарету и, прикурив, повторила:
         - Ну, рассказывай. Мы слушаем.
         Она и на самом деле поудобнее устроилась в своем кресле, рядом со мной, и сделала внимательное лицо.
         - Да я и не знаю, что рассказывать, - замялся Коля и еще раз посмотрел на меня.
         Я тоже не знал, что он может рассказать и чувствовал себя крайне неловко из-за дурацких Ларискиных вопросов.
         Пепельница от Николая стояла далеко, между мной и Лариской, и он все никак не решался подняться из кресла и подойти к ней. Я перехватил его взгляд на столбик пепла от сигареты и поставил пепельницу на журнальный столик. Николай поблагодарил и стал старательно возить в ней окурок, пока не выбил огонек. Он прикурил еще раз и опять взглянул в мою сторону. - Ну, рассказывай же, Коля. Володи не стесняйся, он о тебе все знает, знаком с тобой по письмам, я ему говорила обо всем...
         При словах «говорила обо всем», Николай покраснел, низко опустил голову и потер кончиками пальцев лоб.
        
         Вниз он спускался, перепрыгивая через несколько ступенек сразу. И даже из квартиры было слышно, как зазвенела растягиваемая пружина и громко хлопнула на первом этаже выходная дверь.
         На этом «отношения» Лариски с Николаем закончились. И рассказ мой на этом, в общем-то, заканчивается тоже. Следовало бы, наверное, справедливости ради добавить только о том, что стало с Николаем в дальнейшем.
         Я его случайно встретил через четыре года на заводе, куда меня послали в командировку от управления, в которое я устроился к тому времени работать. Столкнулись мы с ним в сборочном цехе и неожиданно. Николай меня узнал, и мы поговорили.
         Прошло всего четыре года, а Николай уже был ведущим мастером в цехе, его фото висело на доске почета, сам он заочно учился в строительном институте, был женат, имел маленькую дочку, а вспоминая о Лариске, отзывался о ней с нежностью и благодарностью. Говорил, что она вывела его в люди, что не будь ее, не стал бы он в жизни нормальным человеком, а так бы и скитался по тюрьмам и лагерям.
         Кто знает, может быть, он и прав…
         А сама Лариска работает сейчас на сейсмостанции близ Южно-Курильска, на Дальнем Востоке, на краю света, куда, конечно же, отвечая на какой-то государственный призыв, поехала после окончания университета сама. Мы с ней давно уже не переписываемся. Но ее подруга, встреченная мной не так давно в городе, рассказала мне кое-что о ее жизни и даже показала от нее последнее к ней письмо.
         Лариска пишет, что на этом краю света зимой холодно, что в общежитии батареи греют плохо, и что ей скучно, мерзко и что она в скором времени собирается из Южно-Курильска удирать.