ЭТО СЛАВНОЕ ЖЕНСКОЕ ЕСТЕСТВО. . .

                                                                  «И сказала она: «Зачерпни воды с левой стороны лодки». Он зачерпнул. И
                                                                  повелела она ему испити. И он пил. «Зачерпни же теперь воды с другой
                                                                  стороны лодки», - сказала она. И он опять зачерпнул. И повелела она ему
                                                                  так же ее выпить. «Одинакова ли вода есть, или одна слаще?» - «Одна вода,
                                                                  госпожа...» - «Так и естество женское везде одинаково, почему же, оставляя
                                                                  свою жену, ты о чужой помышляешь?..»         

                                                                                             (Древнерусская повесть о Петре и Февронии, ХУII в.)
        
        
        
        

         У моей любимой девушки нет одного переднего зуба. Она выбила его себе железным обручем на тренировке по гимнастике еще в школе в девятом классе. С тех пор прошло вот уже три года, но искусственный себе она все так и не вставила и так и продолжает ходить щербатая, и все потому, что, во-первых, ей лень, во-вторых, она боится, что сверлить будут, а, в-третьих, считает, что, кому надо, она понравится и такой.
         - А весной выйду замуж за Дворникова, - говорит она мне всякий раз, когда я посылаю ее к стоматологу. - Вот захочу и выйду, захочу и выйду, он в Москву учиться едет, вот захочу и уеду с ним.
         Между тем, недостаток этот свой она вполне хорошо осознает и переживает очень глубоко. При разговоре она всегда, как бы невзначай, прикрывает рот рукой, улыбается натянуто, косо, стараясь не размыкать губ, от чего складывается впечатление, что рот у нее вообще сдвинут куда-то на сторону. Она скрытна, застенчива, раздражительна, часто в плохом настроении и при сильном волнении краснеет пятнами, которые распространяются у нее со щек по шее и груди.
         Правда, с тех пор, как у нее появился я, то есть стал для нее не просто зна-комым из числа многих, что мы знаем, а кем-то большим, пятна эти стали у нее появляться значительно реже, и вести она себя стала намного раскованнее и проще и в общении с людьми сделалась более спокойна и ровна. Даже иногда стала забывать прикрывать рот рукой, из-за чего я узнал, что все остальные зу-бы у нее чрезвычайно ровные и красивые, и не будь этого злополучного обруча, улыбка у нее сейчас была бы просто очаровательная. И выглядела бы она просто красавицей. И если бы все, как и я, могли бы привыкнуть к этому ее недостатку, и, глядя на ее рот, не ужасались бы, они тоже бы имели возможность оценить всю ее привлекательность в целом. Но в том-то и дело, что все другие обращали внимание на этот ее недостаток прежде всего.
         Друзьям своим, своим старым школьным товарищам, девушку свою я еще не показывал. Но, зная, что рано или поздно все равно буду вынужден ее пока-зать, я, видимо, в качестве предупредительной меры поспешил сообщить им, что у моей любимой девушки нет одного переднего зуба, что она слишком худа, мала ростом, не бог весть как красива и так далее, в общем, представил им ее такой, какую не пожелаешь и врагу. В подготовке этой своей я настолько преуспел, что насмерть заинтриговал всех своих друзей и знакомых, и они, окончательно уже запутавшись в массе ее недостатков и в том, чего же у нее в действительности не хватает, на самом ли деле только зуба, наперебой и с нетерпением стали уговаривать меня поскорее ее к ним привести. И когда теперь порой, будучи с ними в компании, я, не докурив даже сигареты, не допив своего вина, прервав начатый разговор, вдруг срываюсь с места и, глядя на часы, начинаю быстро прощаться, они провожают меня недобрыми взглядами, недобро острят и с недобрыми чувствами, в которых я распознаю не то зависть, не то любопытство, говорят:
         - К своей убогой потащился...
         - К ущербной...
         - К своей любимой девушке, - добавляю я, на этот раз восстанавливая исти-ну, формулируя за них причину их зависти и определяя наконец все на свои места.
         Но и это в свою очередь всего лишь игра, упражнение в казуистике, уловка и полного успокоения она мне не несет. Все равно каждый из наших с ней об-щих новых знакомых уже на третий-четвертый день старается подойти ко мне для «помощи» и, как бы извиняясь, робко и ненавязчиво сказать:
         - У нее же нет зуба... (Как будто я сам этого не вижу!)
         Сказать доверительно, с участием в голосе и с искренним желанием мне до-бра. Незнакомые на улице больше одного раза к ней не обращаются, не загова-ривают, второй раз на дискотеке к ней уже никто не подойдет, продавщицы в магазинах относятся к ней невнимательно, кондукторы в автобусах едва оста-навливают на ней свой взгляд. И даже Димка Голышев, самый близкий мой друг, соратник по всем школьным увлечениям и умствованиям, единственный, кстати, из всех старых друзей, кто мою любимую девушку видел, выбор мой уже оценил, заявив:
         - Тебя, старик, вечно тянуло ко всему необычному. Все ординарное, пости-жимое простыми смертными тебе всегда было чуждо... Впрочем, тут он был не прав. Притягивало меня к Наташке нечто совсем иное...
        
         С Наташкой первый раз мы встретились в институте на первом курсе. Я обратил на нее внимание уже на второй или третий день. «Эта девушка могла бы мне понравиться», - отметил тогда еще про себя я. Отметил так, между де-лом, и тотчас забыл. Но на следующий день мы встретились с ней глазами. Она шла опять по проходу аудитории, поворачивая голову из стороны в сторону, высматривая незанятые столы и скамьи, я смотрел на нее, и вдруг она подняла на меня глаза.
         И все вдруг стало ясно как мир...
         Никто никогда не может с уверенностью сказать, что и где он отыщет и что ему надо. Мы все только смутно чувствуем в себе это что-то и все окружающее невольно сверяем в ним. Но тогда, в тот миг, мне так радостно стало от просто-ты и очевидности открывшейся мне истины, что ведь это уже все. И что больше мне уже ничего не надо. Что все то, чего я ждал столь долгое время, искал все-гда и везде, о чем думал с юности, томился в армии, мечтал лаборантом не-сколько сезонов в сейсмологических экспедициях, задумывался дома над кни-гой, грустил, к тому берегу, к которому я стремился всю жизнь, я так неожидан-но, до невероятности элементарно, вдруг, приплыл...
         Не помню, что мы тогда сказали друг другу глазами, или это уже глаза по-старались за нас самих. Глаза - это вообще какая-то тайна, они иногда могут со-общаться и без участия нас. Но, видимо, сказано что-то все-таки было, потому что после этой встречи мы, зная уже о существовании друг друга, оба с уверен-ностью так же знали, что, как бы там ни было, как бы ни сложилось, нам все равно суждено сойтись.
         И какая же меня охватила досада, смятение, ужас, раскаяние, паника даже, когда неделю спустя я случайно увидел у нее этот зуб, вернее, это его отсутст-вие. Эту пугающую пустоту впереди рта.
         Первым моим движением, было, конечно, убежать, исчезнуть, сделать вид, что ничего не происходило, ничего не было, будто я ее не встречал. Так болез-ненны были уже одни мысли о ней, что я пытался как-то отделаться от них, за-быться, перехитрить себя. И одно время мне это удавалось. Я опять вернулся к своим всегдашним занятиям, к своим программам, сидел в библиотеке, учил Фортран, встречался с друзьями, ходил в кино. И Наташку не видел, не замечал. Но даже тогда, избегая мыслей о ней, отворачиваясь от нее, отвлекая себя на другое, я уже понимал, что это я просто тяну время, оттягиваю неизбежное. А на самом деле мы с Наташкой обречены.
         С Наташкой у нас было так: я говорил, и она соглашалась. Мы сидели с ней на занятиях за одним столом и понимали друг друга без слов. Нам практически не надо было говорить, настолько одинаково воспринимали мы окружающее.
         - Получил плюсик? - спросила она меня в самый первый раз, когда я слу-чайно, опоздав на какой-то семинар, за неимением больше в аудитории мест сел с ней рядом и когда на какой-то поставленный преподавателем трудный, неимоверно запутанный и каверзный вопрос поднял руку, встал и единственный ответил правильно и полно. - Получил плюсик? - спросила она меня, и я поразился тому, как она точно определила, что должно делаться у меня внутри.
         Ведь это было как раз то, что я всегда в глубине души чувствовал, еще со времен школы держал в себе: постоянное ощущение неловкости от любого рода показухи, выпячивания себя, картинности, рисовки, постоянное осознание по-стыдности всякого проскальзывания, проскакивания своего самолюбия, себя-любия, подчеркивания своей правоты. Это было то, что в последнее время в слишком заразительных спорах на семинарах, в азарте учебы и поиска доказа-тельств правильного решения поставленных на занятиях вопросов и проблем, я в себе преступил, убедив себя в том, что все равно в любом деле и поступке, пусть даже самом красивом и благородном, даже жертвенном, содержится доля тщеславия, бахвальства, «красования», наслаждения своими достоинствами, упоения своим благородством, щедростью, честностью, своим умом, своей спо-собностью на благородный поступок, своей «красивостью», потому что такова жизнь и эти вещи неразделимы - и оправдав себя так, преступив в себе, о по-стыдности всего этого забыл. А Наташка напомнила, и я сразу понял, как это хорошо. Что мы с ней с р о д н и...
         Потом, много лет спустя, когда у меня уже было время все взвесить и оце-нить, когда уже прошел тот горячечный период молодости, в котором все вещи видятся решительно в одном свете, под одним углом, образно представляемым выражением : «Шерше ля фам!» - ищите женщину - и выше этого г л а в н о г о з а к о н а природы не мыслится ничего; да и после того, как и сама идея обе-тованного берега, к которому приплывают, претерпела определенную транс-формацию из-за ее излишней экзальтированности, а лучше сказать, вообще по-терпела полный крах, я все же часто размышлял о том, что же все-таки это бы-ло и из чего родилась эта вся наша с Наташкой такая тесная последующая бли-зость?.. Из того ли только, что мы просто несколько лет сидели с ней за одним столом, готовились к одним занятиям, читали одни книги, сдавали одни экза-мены - из одного на двоих совместно прожитого отрезка жизни - что и порож-дает в большинстве случаев общность между мужчиной и женщиной, а значит все тогда у нас было определено случайностью нашей встречи, некой возник-шей меж нами, как двумя телами, обычной природной чувственной искрой, и на месте Наташки могла быть любая другая - или мы все-таки были с ней как-то изначально «приуготовлены» друг для друга, так сказать, заранее были друг другу предопределены?..
         Сейчас трудно уже с уверенностью что-либо сказать, все смешалось, пере-плелось, и нельзя уже одно отделить от другого, отчленить, разграничить, вы-делить в чистоте, и, принимая одно за другое, легко можно обмануться. Тем бо-лее, что часто, желая верить во всевозможные предначертания и предопределе-ния, мы даже сами готовы себя обмануть... Но остается все же память. И все то, что было с нами в самое первое время, что потянуло нас друг к другу в самом-самом начале, я помню, и помню отчетливо и твердо. И сам для себя, когда ду-маю об этом, являюсь и главным доказательством и очевидцем.
         Нам никогда ничего не надо было доказывать друг другу. Если кто-нибудь из нас замечал за другим «несоответствия» в его поведении, что он, к примеру, слегка кокетничает своей эрудицией, или не до конца искренен, или гоготов при случае, когда не очень бросается в глаза, а люди оценили какие-то его достоинства, покупаться в людском признании, потешить себя им - то нам не надо было ни уличать, ни захватывать с поличными, достаточно было со стороны отдаленно и с юмором лишь намекнуть, чтобы тот из нас, к кому это относится, сразу подобравшись и опустив глаза - что само по себе говорило, что он все понимает и знает - чтобы он покраснел и перевел разговор на другую тему.
         Нам никогда не нужны были зрители. Что мы ни делали, ни говорили, как ни «экспериментировали» подобным образом над собой, мы это делали только для себя, а не для других. Мы тут никогда не нуждались в одобрении аудито-рии, в чьих-то восхищенных оценках, поощрительных взглядах, нам было дос-таточно самих себя.
         Мы с ней одинаково резко относились ко всякого рода красивым жестам, ко всякому блеску, к «широким замахам», честолюбивым планам, «масштабно-стям», «глобальностям», к понятиям «крупно», «видно», «с большой ноги». Ко всему этому самоутверждению, жизнеутверждению, жизнеустройству, к этим «урвать», «хапать», выбиться, заполучить. Ко всему этому жизнелюбию, себя-любию, отвоевыванию места под солнцем, к «упрочению» с е б я - мы да-же рассуждали порой, как противно жить, когда знаешь, что в основе всех твоих действий и душевных движений лежит всегда эгоизм. - К стремлению к карьере, к престижному месту, выгоде, к стремлению «заиметь» завидного супруга, о котором мечтаем все мы. Наташка даже поэтому не пользовалась косметикой, почему-то казалось, что нужно обходиться тем, что дано. Обоим было неловко использовать свои преимущества, ситуацию, даже свои способности, власть для с е б я, своих родственников, близких людей. Неловко было от того, что хочется славы, денег, что хочется быть отличником, что радовались, когда получали пятерки, что нам хотелось их получать. Это было, конечно, уже глумление над собой. Но нам нравилось из ж и з н и возвращать себя на то, что есть не жизнь. Мы проделывали это вместе и получали огромное удовольствие.
         Вот мы встречались где-нибудь на перерыве и кто-нибудь из нас говорил:
         - Невозможно бескорыстно служить людям. Все наши слова о бескорыст-ном служении - одна чушь! Один самообман, и нет ни одной области, вида че-ловеческой деятельности, из которой человек не извлекал бы и своего собствен-ного удовлетворения...
         И тому, другому, для которого это говорилось, не надо было разжевывать и объяснять дополнительно. Напротив, сразу усвоив ход мысли, он еще и находил подтверждающий эту мысль аргумент:
         - Да. Вот бывает даже сделаешь для кого-нибудь, что называется, доброе дело. Неважно что, просто сделаешь кому-нибудь хорошо. И бескорыстно. А тот возьми и не заметь, что это ты сделал... И какая же досада в тебе сразу воз-никнет, и жгучее желание сразу появится о себе ему напомнить. А ведь считал, что только для него старался, что бескорыстно...
         Мы стали звонить друг другу по телефону. Каждый день я стал звонить ей по вечерам.
         - Понимаешь, я опять забыл расписание...
         - Расписание?
         - Ну да, расписание...
         - Ах, расписание!..
         И мы опять болтали часа два.
         Потом у нас даже выработалась такая шутка. И это было для нас как пароль: нарочитое подчеркивание своего привычного, так уж заведенного и принятого в человеческом обществе стремления к неискренности в поведении:
         - Ты не хотела?
         - Конечно же, нет, я и думать не думала, мне даже в голову такое не прихо-дило. Это просто автобус опоздал...
         Часто, начав говорить еще на лекции, мы задерживались и после занятий и продолжали говорить, стоя где-нибудь в коридоре у окна: - В 1882 году Кох открыл бациллу туберкулеза. Он доказал, что изогнутая палочка, размножающаяся в пробирках на поверхности изобретенных им желе-подобных сывороток, которую он в свое время рассмотрел под микроскопом и выделил из болезненных бугорков во внутренностях умершего больного, и есть возбудитель чахотки. И только с этого момента, можно сказать, и началось на-ступление на ту болезнь, от которой в девятнадцатом веке умирал в Европе ка-ждый седьмой человек от умерших вообще...
         Или:
         - В свое время у медиков существовала практика проводить опыты на себе. Возможно ли, например, жить на воде и хлебе?.. И годами держали себя на по-добной «диете». А были врачи, которые сознательно заражали себя неизлечи-мыми болезнями. Скарлатиной, дифтерией, тифом, и доводили течение болез-ней до летального исхода, чтобы целиком описать весь процесс...
         Я стал приносить ей книги читать. В ответ она мне тоже давала кое-что. Но я все же был старше ее, читал больше, и у меня был больший выбор, что ей по-советовать, что дать. Я ей приносил книги, которые прочел в молодости, в ее возрасте, и какие мне тогда нравились, и уже предвкушал, давая, ту радость, какую испытает, читая их, теперь она.
         Мы стали гулять по вечерам. Начали ходить в кино. И даже фильмы нам нравились вместе. Пусть не все совпадало, она же была все же девчонкой, но главное мы схватывали одинаково, где правда, а где жеманничанье, трепачест-во.
         Стали проводить вместе воскресения. Стали ходить в кафе. Неподалеку от нашего лабораторного корпуса было маленькое неприметное, но уютное кафе, в котором редко бывало много народа. Мы ходили туда днем, когда почти вообще не было никого, и сидели одни в глубине зала, за пальмой в кадке, у расписанных снаружи морозным инеем окон, спросив себе апельсинового сока и под тихие голоса официанток, лениво переговаривающихся у стойки в дальнем углу.
         В кафе мы говорили о любви. Вернее, говорила Наташка. Продолжая нашу давнишнюю уже и неизвестно как начатую тему о первопричине возникновения любви, она пыталась доказать мне, что любить можно и некрасивых. Краснела она при этом ужасно. Но все равно продолжала быть выше этого двусмысленного для нее положения и мысли, какая неизбежно должна была в этой ситуации о ней возникнуть, и говорила:
         - Когда я училась в школе, в восьмом классе один мальчишка объяснился мне в любви таким образом... Они с другом решили влюбиться в девчонок, один влюбился а нашу классную красавицу Зотову, а другой в меня. И объяснился так: «Ты, конечно, хуже Зотовой. Но Зотову любит Борька (его друг), поэтому я люблю тебя». Я к этому однокласснику и так-то равнодушно относилась. А после такого признания, понятно, стала вообще ненавидеть. Но вот что интересно, ведь он надолго оставался при своем мнении. Много лет прошло, продолжал в гости ходить, звонил иногда по телефону, ухаживал. Значит, выходит, можно, что-то тут есть... - была, быть может, в этом маленькая хитрость, показать, что и у нее могут быть поклонники, не без этого; в общем-то, волне естественная слабость для девчонки в ее лет. Но в остальном... Сказать человеку, с которым ты близко знакома, в симпатии которого ты заинтересована и на которого как-то, видимо, еще и рассчитываешь, что ты не первая красавица, что ты на красоту вообще не претендуешь! Сказать такое мужчине, краснеть, смущаться, но говорить... Каждой ли такая способность да-на!..
         Или говорила еще: - Я всегда читать не могу фразы, какими Он, признава-ясь Ей в любви, намекает на какую-то особенную любовь: «Я тебя любил бы, будь ты даже некрасива». Это такое вранье!.. «Но раз уж ты красива, как хоро-шо, что ты такая!..» Жуткая ложь!
         И я поддерживал ее:
         - Знаешь, я в свое время сопоставил... Все эти люди, воспевавшие красоту духовную... Все они, вместе с их княжнами Марьями, Журавушками, Прасковь-ями, сами женаты были отнюдь не на уродах. Сами-то любили вполне прозаи-чески и материально и лишь распространялись о какой-то духовной самоотвер-женной любви...
         Мы говорили долго, перебирая все, что помнили на эту тему, и уже только под вечер расходились по домам.
         А утро начиналось с разговора о просмотренной обоими поздним вечером передаче по телевидению.
         - Я вчера смотрела по телевизору поэта, как он стихи Гамзатова читал...
         «Скажи, чудак, мечтаешь ты о чем? - Красавицу хочу обнять я тонкую...»
         - Да, я тоже как раз на эту передачу обратил внимание...
         «Бери красавицу, а что потом? - Потом я хочу свадьбу сыграть звонкую. Ну ладно, свадьба сыграна, построен дом, а что потом?» Потом завести хозяй-ство, детишек, как там еще... «Невест - сыновьям, дочкам - женихов...»
         - Но вот все исполнилось: жизнь удалась, семья была прекрасная, жена кра-савица «и внуков полон дом, а что потом?»
         - Да-да! «Но если вечно думать, что потом, у нас не будет ни детей, ни внуков!..» И ведь это гениально! Я еще подумал, что как ни крутись, как ни мудрствуй, а истина одна, природа за нас уже все решила...
         - Я к тому и начала. Я тоже так подумала.
         И мы молчим некоторое время, поняв друг друга опять с двух слов и почув-ствовав лишний раз, что у обоих одинаково.
         - У тебя так?
         - Именно так.
         Улыбнулись, пошли рядом.
         - Но с другой стороны...
         - Да, да! Совершенно верно! Я тоже подумал: ведь обязательно еще «с дру-гой стороны»! Ведь если не думать о том, «что потом», то не будет ничего, ни мыслей, ни стихов, не будет и самого Гамзатова. Ты молодец.
         - И ты тоже.
         И вы целуетесь. И если впервые, то, как будто делали это всегда...
         К концу третьего семестра мы были с Наташкой уже всюду неразлучны. В читальном зале, на занятиях, на перерывах, в столовой, по дороге из института домой, на выставках, в кино. Меня тянуло к ней непрестанно. Вместе мы ходи-ли на студенческие вечера, вместе ездили за город, вместе читали одни книги, и даже экзамены сдавали вместе, заходя в аудиторию один за другим, и оценки в зачетку получали чуть ли не одни и те же.
         И наконец мы первый раз с ней по-настоящему поцеловались.
         Опять у нас был этот разговор, эта наша игра:
         - Ты, конечно, этого не хотела...
         - Конечно. Мне и в голову такое не приходило, у меня даже нет такой по-требности, не испытываю никакой нужды...
         И я обнял ее и поцеловал. И она ответила. И у меня буквально поплыло все в глазах. Я только чувствовал губами ее теплые губы и продолжал держать ее голову в своих руках...
         И после этого мы с ней вообще уже просто сошли с ума...
        
         Надо сказать, что не во всех наши с Наташкой отношения вызывали удив-ление. В группе нашей, в которой нас знали обоих и знали хорошо, они не каза-лись странными ни для кого. Однокашники с самого первого дня учебы отвели нам с Наташкой одно одинаковое на двоих положение и воспринимали нас уже только в совокупности, вместе, вдвоем. Мы еще даже не поговорили друг с дру-гом, не сели рядом, а отношение к там уже было одно.
         Если, к примеру, надо было идти в деканат просить о назначении себе сти-пендии, привлекая для этого всяческие справки и разнообразные доказательства своей нуждаемости, то в группе уже знали, что мы с Наташкой просить не пойдем, мы справки приносить не станем. Если надо было идти уговаривать кого-то о перенесении срока экзамена, то от нас двоих уже ждали - мы не будем, на нас в этом полагаться бесполезно, и к нам уже не обращались, а посылали кого-то другого. Мы никогда не будем оправдываться, если кто-нибудь начнет заблуждаться на наш счет - и слова не пророним, только торжественно промолчим. Не примем материальной помощи, откажемся от предоставляемых поблажек, не воспользуемся привилегиями. Оба мы с ней были воспитаны в довольно благополучных семьях, оба были достаточно избалованы и оба были беспредельно, непомерно, просто болезненно горды. Нас было проще распять - и в этом и сказывалась вся наша гордость - выгнать из института, оговорить, лишить стипендии, даже испортить биографию на всю жизнь, чем заставить идти просить об одолжении, о снисхождении, об отсрочке. Оба с Наташкой мы возмущались публичным разбором на собраниях личностей своих сокурсников, заведенным правилом оценивать значимость людей, руководствуясь оценками и баллами за совершенные дела. Оба понимали, что нельзя давать призы на конкурсах на дружелюбие, что нельзя награждать за спасение утопающего, категорически были против торжеств, которые устраивались в честь таковых и на которых их награждали грамотами (за самоотверженный поступок награждать - стыд и позор!..). Оба в поездках с курсом за город или на уборку в колхоз, где мы ели со всеми за одним столом, мы всегда оставались голодными, особенно если как раз сильно хотели есть, потому что, стесняясь этого своего желания, мы всегда брали меньший кусок. Оба не переносили рубрику « Вилы в бок », ее мы воспринимали буквально, и она вызывала в нас содрогание. И оба в глубине души чувствовали и свято верили, что работать - это еще не значит зарабатывать деньги, что писать книги - еще не значит стремиться к славе, что получать ученую степень - не значит зарабатывать авторитет, что за всем этим должно быть что-то еще...
         И поэтому ни для кого в группе не было удивительным, что в конце пятого курса мы с Наташкой поженились...
        
         *
         * *
        
         Не верю и никогда не верил людям с пренебрежением отзывающимся о красоте телесной, умаляющим и унижающим ее ради ими же сконструированной так называемой красоты внутренней. Которой они, кстати, чаще всего прикрывают свою физическую ущербность. Телесная красота - это вещь божеская, несравненная. Есть в человеке какая-то неизбывная тоска по совершенству, по безукоризненному, по идеалу, по тому, что цениться абсолютно всеми без исключения людьми. Извечная жажда обладания эталоном толкает тебя к этому прекрасному, пусть созданному даже порой лишь модой, и даже чаще всего именно модой, простым массовым стихийным сознанием, общечеловеческому образу, заставляя тебя напрягаться в стремлении достигнуть этого предмета всеобщего поклонения изо всех сил. Пусть всего лишь мода, пусть массовое стихийное сознание, неразумное стремление, но так сладостно обладать этим всеми желанным, держать его в руках, ощущать какие-то права на него и, тем более, владеть в нем тем сокровенным, тайным, о чем для других невозможно даже думать. Господи, как упоительно, зная все это и ощущая свои права, просто смотреть на нее...
         В тот день, когда я познакомился с Ларисой, шел дождь. Мы с ней стояли на автобусной остановке, и я предложил ей свой зонт. Надо признаться, это бы-ло для меня довольно отчаянным решением, поскольку, несмотря на всю мою тогдашнюю бурно складывающуюся жизнь, благосклонные взгляды девушек, успех в околоуниверситетской среде в связи с удачами в моей начавшейся уже тогда, в студенческие годы, и ставшей потом основным занятием всей моей жизни работе, я застенчивым и нерешительным оставался таким же, каким в юности и был. Потом я мог часами смотреть, как она одевается перед зеркалом. Это было просто изумительнейшее действо. У нее была бездна вкуса. И неважно, что го-ворила она в этот момент что-то в высшей степени несущественное или даже глупости и выше разговора о погоде не считала нужным подниматься, но нико-гда на ней не было пояса или браслета не в тон прическе или юбке, никогда бы она не смогла надеть лишнего украшения или каких-нибудь «следочков», и все в ней, начиная от нижнего белья и кончая заколкой в прическе было прекрасно, представляло одно целое, и когда она вставала из-за зеркала и выходила из дома, то можно было с уверенностью сказать, что это было произведение искусства.
         А как танцевала она!.. Как умела танцевать... В танце ей не требовалось партнера. Любой партнер рядом с ней был не в счет. Ей нужен лишь был выход. И она сразу покоряла всех.
         С ней было радостно бывать у знакомых, на людях, в гостях. Она только садилась в кресло, занимала в нем какое-то такое свое положение, и на нее уже невозможно было не смотреть. Она опять привлекала внимание всех. Она была как девушка с товарных ярлыков хороших зарубежных косметических изделий, и не любоваться ею нельзя было никак.
         Бывали случаи, когда я смотрел на нее со стороны, у меня даже слезы вы-ступали от восхищения. И лишиться, потерять такое, добровольно выпустить из своих рук, одна мысль об этом до такой степени казалась абсурдной, что, каза-лось, она и в голову не может прийти.
        Сколько мучений, сколько боли было у меня потом, когда я все же вынужден был выбирать между нею и Наташкой. Сколько событий, драматических ситуаций, безвыходных положений, пережи-ваний, отчаянных сцен и много чего еще было, когда я, собрав все силы, решился все-таки от кого-то из них отказаться, вернее даже сказать так: решил отказаться от Ларисы, потому что в глубине-то души я всегда знал, еще даже когда знакомился с ней, кого я, не имея счастливой возможности совмещать, предпочесть должен. Сколько мук, страданий принесло это мне, да и всем, сколько удобных мыслей понапридумывал я, чтобы выговорить себе хоть какую-то отсрочку, чтобы хоть на время сохранить все как было, например, мысль о том, что я не могу без них обеих. Что Наташка - это для меня все, что есть во мне как моя душа, а Лариса - все, что есть во мне остального.
         Наташка - это мир обыденности и спокойствия, искренности и доверия, ду-шевности, отсутствия суеты, где прежде всего ценятся порядочность и чест-ность, отзывчивость, доверительность, доброта, это мир нециничный, мир без претензий и снобизма, естественный, немудреный, простой, мир, из которого мы с Наташкой оба. И мир непростой, мир Ларисы, мир творчества, гения, свершений и ума, мир красоты, славы и везения, где суетой считаются уже со-всем другие вещи, а именно: те же отзывчивость и душевность, доверитель-ность, - где не верят слезам, а верят только в успех и победу, в право сильного, где прекрасно осознают, ни на минуту не обманывая и не вводя себя в заблуж-дение, что во всем один эгоизм, где ценят только способности, интеллект, где главное мерило - телесная красота, главное добродетель - дело, «созидание», «творение», делание, а все остальное - пустое; доброта, альтруизм - красивые слова, это для заурядных людей, из области условностей, человек же творчества и ума, презря красивые слова, знает, что люди одиноки всегда, и что главное в жизни - это его работа; он знает, что в философском смысле человек одинок аб-солютно, что его не сможет понять никакой другой человек, ни друг, ни жен-щина, человек на одиночество обречен. Это мир мудреный, сложный, неорди-нарный, который я очень плохо знаю, но к которому своей творческой сутью я тоже принадлежу и в котором я втайне хотел бы себя проявить, так как чувст-вую в себе, что могу - но потом все равно уйти от победы в свой естественный маленький мир, потому что этот настроенный на внешность и глобальность мир я все же презираю (пусть я готов согласиться с тем, что это презрение плебея, заурядного, к тому, что ему не дано - но я так был воспитан и не считал нужным менять свои убеждения). Я еще не знал, не был в этом уверен вполне, но догадывался, что там скучно, что величайшая тоска, когда никуда нельзя спрятаться от вечной игры, вечного напряжения, вечного обдумывания своего поведения, неискренности, умничанья, борьбы за победу, что остаться там навсегда, без Наташки, без возможности к ней из него уйти, это еще хуже, чем вообще этот мир не видеть...
        
         *
         *
         *
        
         Мы жили тогда с Наташкой в чужом городе, после распределения, в слу-жебной двухкомнатной квартире, одни, без друзей и родителей...
         Мы встречались вечером на площади у парка, Наташка приходила в белой вязаной шапочке, в синем пальто с покрытым инеем меховым воротником, и как она идет ко мне навстречу по тротуару среди прохожих, я замечал еще изда-лека.
         Она подходила порозовевшая от мороза, с румянцем на щеках, и снежинки таяли у нее на ресницах. Мы целовались с ней, приникая друг к другу всем те-лом, и на то, что кругом были люди, и на то, как они на нас смотрели, нам было совершенно наплевать.
         Губы ее были холодные, щеки тоже, и пахло от нее яблоками и свежестью. Я обнимал ее за плечи, прижимал к себе, и мы шли с ней гулять, начиная свой маршрут, как всегда, с кино и магазинов. Мы так любили ходить с ней лишь соприкасаясь ладонями, как делали это когда-то, и ощущая присутствие друг друга рядом с собой. Проходили многие километры по городу, согреваясь на выставках и музеях. А вечером были у себя дома вдвоем...
         У нас навозникали свои общие заботы, дела. Утром надо было купить мо-лока и хлеба, вечером сходить в прачечную. Принести газ, заплатить за кварти-ру. Забрать из починки часы. И это был наш дом.
         А ночью все области наших рук, ног, тел принадлежали только нам. И это была главная наша на двоих собственность. Это была - семья...
         Тот первый поцелуй был памятен нам обоим. После него наступил новый период в наших отношениях. Начать с того, что мы долгое время не решались поцеловаться еще раз, страшно было, страшнее, чем в первый. Так страшно, как бывает, когда только об этом одном и думаешь, ходишь вокруг да около, и уже оба знаете, что это должно быть, но все никак не наберетесь смелости на-чать, и ты много раз уже наклонялся к ней и каждый раз все равно проносил лицо мимо, маскируя это свое неловкое движение под какой-то глупый предлог, и она в это время без конца что-то говорит, говорит...
         Мы сполна отдали дань робким отношениям влюбленных, бесконечным расставаниям у подъезда ее дома, когда тысячу раз уже желали друг другу спо-койной ночи и все продолжали стоять. Рассветам, долгим сидениям на скамей-ке, тому, как, провожая ее в зал кинотеатра или из театрального гардероба в фое, забываешь на некоторое время на ее талии руку или на секунду оставляешь ладонь на плече, поправляя воротничок, и потом, когда вы идете сколько-то по-сле, оба сосредоточенные мыслями и ощущениями на прикосновении, оба мол-чаливые, напряженные, хотя и занятые наружно чем-то другим, внутренне же чуть ли не кричащие изо всех сил. Картины после этого, конечно, вы не видите, спектакля не промните, и возвращаетесь из театра как на иголках. А на другой или третий день где-нибудь в подъезде при расставании бросаетесь друг другу на шею и сталкиваете губы в поцелуе...
         А сладость первого прикосновения к телу... И встречное желание, вздраги-вающие пальцы, плечи, грудь... Или когда руки, до этого много дней безжиз-ненно лежащие у тебя на плечах, вдруг плотнее прижмутся к ним ладонями и ты услышишь шумное дыхание у своего уха...
         А праздник освобождения себя, праздник дозволения, свободы...
         Нерешительным людям жизнь дает одно неоспоримое преимущество. Разо-гревая себя своею же робостью и застенчивостью, они доводят свое желание до такой степени остроты, до такой силы, что, когда, наконец, зажмурившись и преодолевая страх, будто бросаясь в бездну, совершают задуманное, прикосно-вение, поцелуй ли, то на дне этой бездны, когда вопреки ожиданиям тебя под-хватывает теплая ласковая встречная волна, от своего умиления и благодарно-сти, с захлебнувшимся восторгом сердцем, они просто лишаются сил. И трудно себе уже представить более сильное ощущение, потому что иначе человеку пришлось бы уже умереть.
         А радость обладания своими телами, радость от того, что они у нас есть, предоставлены нам в пользование. Например, соски ее. Ей, чтобы я мог, зацело-вав их, доставив ей миг предвосхищение счастья и истины, а мне, чтобы я мог изнемочь от томления, целуя их... И то, наконец, к чему мы готовились так долго... И что полагалось момен-том дополнительным в наших «духовных» отношениях, при которых это долж-но происходить примерно так...
         Вот, вас тянет друг к другу «духовно». Но остается тело. И нет вроде при-чин этого избегать. И вы решили.
         И вот вы дома, наедине. Вы раздеваетесь друг для друга. Открываете креп-кие тугие груди. «Я рада, что у меня есть, чем тебе понравиться...» Крепкие крутые бедра... «Я рада, что тебе приятно касаться их руками». «Ты умел и ло-вок». «Я рад, что могу доставить тебе удовольствие...»
         Вы решили получить радость оттого, что не является предметом вашей бли-зости, а от другого. Не от того, что тянет вас друг к другу и от чего вы получае-те радость постоянно и что является на ваш взгляд человечнее, выше, духовнее; оно ничем не заменимо, потому что то, телесное, появилось и кончилось, а это, незаменимое, останется и потом, когда вы будете просто лежать рядом. Но вот вы, тем не менее, все же решили вместе, вместе еще и здесь, обрадоваться тому, что представляет вам ваша природа, вместе удовлетворить и ваши телесные же-лания, которые, собственно, могут быть удовлетворены с кем угодно, с любым приятным мужчиной, с любой симпатичной женщиной. Но как в дополнение к вашей общности, которая как раз не может быть с любым, а только с очень ред-ким, и запрещая это себе с другими, при позволении это делать только между вами двумя - это приобретает для вас, когда оно только для вас двоих, гораздо более высокую, исключительную, ценность. И такое положение вещей, навер-ное, и есть идеальная основа любви. Любви, в свою очередь, тоже идеальной...
         Но с Наташкой все получилось не так. Слишком она была для этого молода, и у нее не хватало одного переднего зуба.
         И поэтому, когда у нас все уже было решено, и оставалось только послед-нее, она сказала: «Нет».
         - Ну, Наташка, мы же договорились... - сказал я.
         - Нет, нет, нет.
         - Ты как ребенок.
         - Нет. Я боюсь.
         - Я тоже не из храбрых...
         . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
         *
         *
         *
        
         Человеку нужна одна женщина, чтобы прожить с ней всю жизнь.
         Наташка дала мне все, что может дать мужчине женщина. Начиная с омута счастья, в котором оказались мы оба, и кончая всеми оттенками поздней отцве-тающей любви. Я открыл с ней, что главное качество для мужчины в женщине - это ее слабость. Слабость умиляет, переполняет нежностью, заставляет любить. Наташка, вот, даже иногда не знала, где у нее правая, где левая рука, чтобы ответить, начинала представлять, думать, а то могла и ошибиться. Или вот у нее еще была маленькая ладошка, ладошка-дощечка, с совершенно немузыкальными пальцами, крохотная ладошка, и когда она мне делала ей на прощание из автобуса, сердца разрывалось от жалости и любви. Но главной отличительной ее чертой была, разумеется, гордость. Наташка всюду старалась проявить свою независимость, вплоть до того, что не желая пользоваться моим опытом, бралась сама забивать в стенку гвоздь, пусть даже и попадая себе при этом по пальцу. Никогда не опускалась до просьб, до проявле-ния чувств, до обращения. Не первый год мы с ней уже были знакомы, а я даже не знал, как она меня зовет, ни разу не слышал, чтобы она называла меня по имени, всегда, если что-то было нужно, она подходила и без обращения сразу начинала говорить. Лишь однажды во время сильной ссоры, виновницей кото-рой была она, когда я уже отвернулся и пошел от нее прочь, чтобы уж совсем, полный обиды и злости, она, оставшись на середине тротуара, засыпанного осенними листьями, окликнула меня: «Сережа!» - и от этого одного слова я обомлел. Она сразу застеснялась сама себя, а я, переполненный нежностью и благодарностью, помню, конечно же, все простил...
         Хорошо запомнилось лето в нашем родном городе на родительской даче, где мы жили одни, семьей. Тогда у нас был уже ребенок...
         Я сижу наверху в мансарде, пытаюсь заниматься своей работой (в то время я уже заканчивал диссертацию), Наташка - внизу с сыном, готовит обед. Лишь иногда подбросит мне Пашку, чтобы сходить в сад. Я воюю с ним, Пашка озор-ничает, рвет листы. Опускаю его вниз. Занимаюсь. До обеда иногда хожу ку-паться, приношу воды, беру с собой на берег Павла, иногда езжу в город за про-дуктами. Обедаем. Наташка кормит меня и сына, я намазываю ей на хлеб масло, делаю «вкусный» бутерброд, подаю чашку, нож. После обеда Павел спит. На-ташка тоже спит, я читаю книгу или занимаюсь своими делами наверху. Ужи-наем. Я воспитываю сына, он не слушается. Убираю посуду, наливаю всем чай. Читаем, я занимаюсь, гуляю с Павлом, и кончается день.
         И так месяц. Ровно, буднично, а вечером, когда ложимся с Наташкой в по-стель, маленький праздник. Мы об этом с ней не говорим, готовясь ко сну, ни-чем себя не выдаем, не спешим. Но Наташка на веранде особенно тщательно моет ноги. И мы помним об этом оба. И вот уже легла. Я еще умываюсь, или, может быть, зачитался, чищу зубы. Но вот пришел, ложусь. Повыше закатываю на ней вверх рубашку...
         Женское тело, мягкое, нежное, круглое, теплое, это все-таки нечто божест-венное. Когда оно лежит в твоей постели рядом с тобой, всегда под рукой, дан-ное тебе в обладание, всегда готовое для тебя - это величайший праздник жиз-ни, подарок. И ты осознаешь его как главное одолжение природы, каким только смогла отметить тебя жизнь...
         Конечно, все проходит. Прошло и это. Многое изменилось, я изменился, целиком отдался своей работе, своим делам, да и Наташка подурнела после вторых родов. Да и дал знать, конечно же, момент ее изначально несовершен-ной внешности, не без этого. Уходы, расставания, разочарования, мелочность быта, тоска, разрыв... Да разве все перечислишь... Но все равно того момента какой-то полнейшей, сумасшедшей, абсолютной близости, какая была у нас с ней, не было ни с кем и никогда...
         Вот вечером грустно. Чаще это бывало после крупных ссор, ссор на грани ухода. Когда уже появлялась мысль о том, что можно существовать и отдельно, с другими, уже думали об этом! - но неизменно возвращались к одному: друг к другу. Сидим вечером, посмотрим каждый на другого, и как из дальних стран-ствий в родные края. Все наносное. Убеждаем себя, что можем прожить одни, с другими, что все будет так же, в мире есть только половое влечение, и все на нем и выстраивается, одинаково у всех как две капли воды. Убеждаем себя так, и живем, заглушая то хрупкое, что у нас есть, лишь бы только не думать об этом, так это больно и страшно, а вдруг придется потерять?.. И занимаем себя суетой, мыслями, теориями всякими, подобными этой, открытиями, достиже-ниями. Но в глубине все равно что-то говорит: не то, все наши мысли - не то, это уходы в сторону, прятанье головы в песок. Но живем, стараясь не открывать глаз, не поднимать головы. А вот тут вечером присматриваемся друг к другу, приглядываемся опять - и вдруг понимаем, что ведь мы даны друг другу - на утешение... Вот морщинка около глаза - открыл сейчас, раньше не замечал - и такая ласка к ней и нежность. Но почему-то еще не подходишь с искренностью, сдерживаешь себя, где-то еще натянуто, и продолжаешь смотреть издалека. Тихо так сидим, только спицы ее стучат, вяжет, хотя понимаю, что главное для нее сейчас меня слушать, соскучилась по этому, как и я. И спросит еще она, тихо шевеля спицами:
         - Почему так грустно бывает иногда? Три дня назад, когда в гости к родите-лям ездили, например, без всякой причины чуть не расплакалась выходя из бу-лочной.
         - О, это мне хорошо знакомо, - отвечу я. - Это, видимо, случайное, внезап-ное соприкосновение с вечностью, так это называется, с вечностью одиночест-ва, есть такое определение. «Массив одиночества»... Это чаще всего и приходит случайно. Так ходим вокруг этого «массива», вокруг да около, не замечаем, и вдруг через прореху с «космическим» соприкоснемся, с этой неумолимой жес-токой истиной, вдруг она на тебя сверзится... Это значит стареем, слабые стали. В молодости не замечали, все же покрепче, повыносливее были. Я сейчас, на-пример, иногда плачу над ерундой, над детским «лягушка съела кузнеца» - а ведь смешно!.. Или над банальным рассказом, пошлой сентиментальщиной: они встречаются через много лет, преодолев бесчисленное количество препятствий, после долгого перерыва - и все, я уже рыдаю в три ручья. Аж за себя стыдно...
         И вот мы наконец подходим друг к другу. Я еще обниму ее и прижмусь к ней головою. Поговорим мы еще о постороннем. Потом я поцелую ее в первый раз, в лицо и нежно. У нее на щеках красные пятна румянца. И неважно, какие там «крепкие» ли, «тугие» ли груди, «крутые» ли бедра, совершенно неважно, одна кожа и вот это невообразимое счастье: касаться губами кожи любимого существа. И к черту все мои рассуждения здесь об отдельности влечения и су-ществования только чувственности, на которой строится все одинаково у всех, к черту все мои умствования и слова. Такого, когда мы потом, позже, медленно шли навстречу друг другу - у меня не было ни с кем и не будет уже, видимо, никогда...
        
         Ну а что касается ее зуба, этой ее несовершенной внешности, то с ней я ра-зобрался еще в самом начале нашей супружеской жизни. Вот я иду с работы домой. Выхожу из автобуса. Наташка стоит в очереди у хлебного киоска, и я замечаю ее внезапно. Стоит среди хорошо одетых краси-вых молодых женщин, уже не девчонка, беззубая, с покрасневшим на холоде носом, плохо причесанная, без особого вкуса одетая, сама себя стесняется, глаз поднять не смеет. И я вижу ее со стороны. Так сказать, эффект постороннего взгляда. И это моя жена! И подойти-то стыдно. Как же это я? На мгновение да-же убежать хочется. Но куда убежишь?.. Ты с ней связан, теперь тебе с ней жить... С такой вот... И я подхожу...
         Она радостно здоровается... И так рада, что скрывает из гордости, но все равно по ней видно, что ужасно рада, на всех уже глядит прямо, не боится, и потом с надеждой глядит на меня.
         Но чуткая, сразу понимает, с чем я к ней подошел, видит мгновенно, что не нравится, гадка, что я ей сегодня не помощник. И сразу опять опускает глаза. Но вида не подает, продолжает крепиться, улыбается иногда, поддерживает раз-говор. А как жалка... И вспоминаешь вдруг, что ведь она так всю жизнь!.. В те-атре, например, даже постесняется спросить, где продают программки. Всегда мучается, страдает от чужих взглядов, зависит от любого слова и ждет только, чтобы кто-нибудь оценил. Но никто... И лишь ты один, Господи, один ты мо-жешь сделать ее счастливой. И так мало ей для счастья надо. И так мало тебе сделать для этого надо. И я делаю. Целую ее. Боже мой! Как расцветает сразу она, как блестят ее глаза от благодарности. И я увожу ее от толпы, и все видят, что мы уходим вдвоем, она не смотрит ни на кого, но горят ее щеки румянцем, и как бы для полного торжества она еще и нерешительно (а то как же, страшно ведь), робко берет меня под руку. Такая уж она. И ты готов за эту робость рас-целовать ее еще раз, тут же, при всех, назвать ее своей любимой, поднять на ру-ки, и пронести так через всю жизнь...
         Боже мой, как верится во все это тогда...