БЕЗ НАЗВАНИЯ


        
         Чирок, маленькая жалкая утка весом всего в четверть килограмма, в ветреную погоду и при резком снижении способен развивать скорость до ста сорока километров в час. И если его сбить именно в этот момент, он, почти не меняя направления полета и скорости, врезается и ухо¬дит вместе с крыльями в торф, далеко разбрызгивая ил и тину.
         А в сумерках, когда он появляется вдруг, низвергнув¬шись с какой-то страшной высоты на озеро, и в поисках места для ночлега пулей несется над водой, ты слышишь, как ломается па его крыльях воздух, как остервенело шипит...
         Уже совсем ночь. Светлого неба остался лишь неболь¬шой кусок на закате, и ты с жутким замиранием сердца напряженно вслушиваешься в этот нарастающий свист, до слез вглядываешься в темноту, пытаясь найти силуэт на томно-синем фоне, а он проносится над самой головой, что можно достать прикладом, и ты успеваешь только вздрогнуть, оглянуться назад, чтобы заметить, как он вновь растворился в темноте. От стрельбы чирка влет не многие охотники получают удовлетворение. Большинству бывает и патрона жалко. Ведь в связке с килограммовыми кряквами и шилохвостями вид чирок имеет, прямо сказать, маловнушительный. Скорее насмешка, а не дичь.
         Но это уже практическая сторона дела.
         Вечернюю зарю мы достаивали до самого конца. Уже глубокой ночью выплывали из лабзы на открытое место, в темноте сходились на крик и стояли на плесе, придержи¬вая друг у друга лодки руками. Курили, потом долго греб¬ли к стану, к сухому берегу озера.
         На утреннюю же зарю всегда опаздывали. Приходи¬лось проделывать далекий обратный путь к нашим мес¬там охоты, да и просыпались мы обычно уже на рассвете. Утренняя заря была для нас самой скучной. Утка шла слабо, а иногда вообще не шла. Мы в это время даже со¬мневались в реальности существования северной утки. А утки не было никакой, даже местной.
         Мы без конца лазили по зарослям тростника, провола¬кивая лодки через торфяные кочки, черпали сапогами грязь и жижу, а если и добирались до спрятанных в за¬рослях зеркалец открытой воды и вспугивали затаивших¬ся там крякв, то или не успевали схватить ружье, или торопились стрелять и часто мазали, на что отчаянно злились и, уставшие, проклинали с промахами и всю свою поездку, и всю эту охоту, вместе взятые.
         Возвращались домой порознь. Первым приплывал Шу¬ра. Когда приезжал я, он уже лежал на траве, сняв сапо¬ги и куртку. Мы обычно возвращались пустые и очень усталые. Я краем глаза заглядывал, нет ли уток в Шуркиной лодке, выходил на берег, стаскивал с себя ботфор¬ты и тоже растягивался на земле. Мы ни слова не говорили друг другу и, наверное, с час лежали молча, посматривая временами на озеро в ожидании Леньки. Ленька всегда охотился дольше нас, и ему везло. Только в двенадцатом часу его лодка появлялась на плесе. Мы следили, как она медленно приближается к берегу.
         Солнце поднималось все выше, и становилось жарко. Я снимал верхнюю одежду и переворачивался на живот.
         Ленька обязательно привозил что-нибудь. Он выскакивал из лодки, вытаскивал ее носом на берег, брал ружье, уток и шел к нам. Утки бьли из крупных: серые или крякаши,— одна-две, а иногда их бывало и больше.
         — Взяли что-нибудь? — интересовался он.
         — Спрашиваешь! — отвечал Шура, и мы отворачи¬вались в сторону.
         Ленька кидал уток у палатки и начинал рассказывать, как последняя вылетела у него из-под ног и как он по ней с десяти метров «тресь», что ее даже в воздухе подбросдло и перевернуло. Он ходил по лагерю, смеялся и был назойлив и надоедлив в своей радости. В первом часу мы разжигали костер, щипали вечер¬ние трофеи и начинали варить суп.
         Было жарко и тихо. Солнце стояло высоко. Озеро как вымирало, и над ним не пролетало ни одной птицы. Все было безмолвно, неподвижно и душно.
         Мы с Ленькой ходили по стану в одних трусах, обли¬вались у костра потом, прятались от солнца в короткую тень палатки и с надеждой смотрели на легкие перистые облака, появившиеся над горизонтом. Шура лежал на траве в своих голубых китайских кальсонах, читал газе¬ту и курил. Курили на охоте мы всегда только махорку, причем «Вергун», крупную крепкую махорку высшего сор¬та, газеты же читали, лишь сворачивая самокрутку, вернее, просто прочитывали специально приготовленный и захваченный для курения обрывок ее.
         Мы рубили дрова, подкладывали в костер и снимали с супа желтую пену. Шура лежал на траве, подложив под голову сапог, и смотрел в небо...
        
         Когда мы вечером отправились на охоту, было все еще так же жарко и душно. Вечернее солнце казалось оран¬жевым и жгло и так уже обожженную кожу лица. И хо¬тя солнце было еще высоко, озеро и тростник уже окрасились теплым, красноватым цветом зари. На мелководье брызгами разлетались от окуней испуганные мальки. В плавнях тростника, шевеля стебли, часто резала впере¬ди лодки спиной воду щука. Две лысухи, купаясь в сол¬нечных лучах, кормились у далекой кромки камыша. Среди зарослей водяной травы роголистника раздавалось дружное и аппетитное рыбье чмоканье и чавканье, и во¬обще казалось, будто действительно в природе происхо¬дил всеобщий вечерний жор. На вечерней заре я убил двух уток. Из всех тех нескольких стай, которые появились над озером, на меня вышла только одна, облетев стороной Шуру с Ленькой и снизившись поздно над самой серединой озера. Утки вышли на меня точно и низко, и я убил двух, аккуратно прицеливаясь и уводя их для упреждения поочередно под планку ружья. Они упали возле густой стены камыша, за ослепительно блестящей па солнце полосой чистой во¬ды. Видеть я их не мог и только слышал, как бьется од¬на из них. Я не выдержал, выплыл из тростника и подгреб к ним. Я нашел их обеих. Это были гоголи. Пух на них был густой и туго пружинил под пальцами.
         Хорошо утка пошла только в сумерках, ближе к ночи. Это последние и самые напряженные из всей зари несколь¬ко минут, когда утки падают на озеро десятками, носят¬ся над водой долго, пролетают в темноте где-то рядом с тобой, а стрелять можно лишь на светлом фоне заката, когда озеро становится обжитым, заполняется шумом, призывным кряканьем, свистом крыльев в воздухе, хлопаньем крыльев по воде, всплесками от приводнившихся птиц, хозяйским бормотанием, посвистываппями, потре-скиваниями и вспышками выстрелов, на которые утки уже не обращают никакого внимания.
         В сумерках я убил еще крякаша, пролетавшего ко мне боком, который сразу провалился в воздухе, сложив над собой перебитые дробью крылья , и грудью, с гром¬ким шлепком упал в воду.
         Когда стало совсем темно, мы выплыли па плес и съе¬хались вместе. Утки угомонились, и на озере было тихо.
         Мы гребли к своему берегу голодные, но довольные зарей, и Ленька расписывал наш предстоящий ужин:
         — Пару гоголей ощиплем. Они жирные, суп выйдет наваристый. Да потушим с картошкой, и с перчиком, и с лавровым листом, и с луком. Да. водочки грамм по сто...
         В такое время мы с ним соглашаемся, улыбаясь каж¬дый про себя, а после ужина лежим у костра разомлев¬шие. Самокрутки прикуриваем от головешек. Костер освещает палатку и кусты вокруг нас. В воде, у лодок, скребутся и возятся ондатры. Далеко и будто из глуби¬ны прокричит изредка выпь...