В ДОМАХ, ПОСТРОЕННЫХ НЕДАВНО


        
              Кефир был кисловатый, холодный и настолько густой, что даже застревал в горлышке бутылки. Приходилось его время от времени взбалтывать. Потом я снова приникал к стеклу губами и с жадностью продолжал глотать вязкие, по тающие во рту комки и с облегчением замечал, как в иссушенный жаждой желудок вливается освежающая прохлада.
              Выпив всю бутылку, я почувствовал себя бодро. Не в полной мере, конечно, но тем не менее, и слабо прокле¬вывающаяся в виске головная боль, и вялость, и озноб похмелья теперь уже не мучили меня, а, напротив, при¬давали моему настроению оттенок остроты и романтич¬ности. Приятно было осознавать себя неунывающим чело¬веком, всегда готовым к новому дню, к новым впечатле¬ниям, радостям и печалям.
              «Все так и должно быть»,— с удовлетворением поду¬мал я и, вернувшись из кухни к себе в комнату, проде¬кламировал вслух:      Вставайте, граф!
              Рассвет уже полощется,
              Из-за озерной выглянув ноты...
              Вывернув ручку уровня на полною мощность, вклю¬чил магнитофон и начал одеваться. В стену из соседней комнаты постучал отец — я убавил громкость. Отец по¬стучал еще раз, и я сделал совсем тихо.
              «Начинается травля»,—подумал я.
              Потом мать позвала завтракать. И уже только по од¬ному ее голосу я понял, что сейчас начнутся причитания.
              — Ты опять вчера на Едринцовской был? — спроси¬ла мать.
              — Нет,— соврал я.— А что такое?
              — Снова бутылку кефира опорожнил.
              — Ну так расту ведь,— Я сел на табурет и потянул¬ся за стаканом чая.— Организм требует.
              — Знаю я твой организм! Во сколько пришел-то вче¬ра?
              — Нормально. К отбою. В одиннадцать тридцать.
              — Не обманывай, я до двенадцати ждала.
              — Всего до двенадцати? — Я откусил от бутерброда и через силу стал пережевывать кусок.— Стареешь, мам! Не та выносливость уже. До армии, помню, и до трех ночи не засыпала, все караулила...
              — Ладно тебе! — Мать слегка улыбнулась, помолчала и, вздохнув от каких-то своих собственных воспоми¬наний, отвернулась к кухонному шкафу.
              Есть не хотелось. Я допил чай, шумно выдохнул и поднялся из-за стола.
              — Опять ничего не ел!—заворчала мать, взглянув на недоеденный бутерброд.— Дойдешь с этими гулянка¬ми! И так уже кожа да кости...
              — Спасибо, мам. Но я уже опаздываю, на работе поем, не беспокойся.
         Я начал спешить и постарался выйти из дома как мож¬но быстрее.
              На улице шел снег.
              Было тепло и безветренно. Снежинки падали медлен¬но, легко, плавно, но зато ложились на землю надежно, густо и надолго. Зима началась по-настоящему.
              — Явление первое. Зима и граф Брановский,— сказал я. Потом поежился и поднял воротник пальто: меня все же немного знобило.
         Брановский — это, собственно говоря, я. Не граф, по¬нятно, но носить такую фамилию и не иметь титула, по-моему, даже как-то неловко. Скучно, по крайней мере. И привык я, на Едринцовской меня уже лет десять так зо¬вут, в четвертом классе Сережка окрестил.
         Кстати, не забыть бы ему позвонить сегодня, чтоб ключ от гаража оставил. Аккумулятор нужно снять. Кон¬чился сезон.
         Я миновал второй перекресток и еще через пару ми¬нут был в институте. Ходьбы здесь немного. Навстречу, в медтехникум, бегут девушки, так что дорогу не замечаешь.
         Пока ходил по вестибюлю, пока раздевался, курил, в мастерскую пришел уже с опозданием. Шефа не было, и угрызений совести я не ощутил. Впрочем, отметил про себя, что до тех пор, пока я свои опоздания еще замечаю, до безответственности бездельника мне далеко. Эта мысль меня порадовала, раньше она мне в голову не приходила, хотя, может быть, просто потому, что опаздывать я начал лишь в последние дни. Открыл шкаф, надел халат, подошел к станку. Достав чертеж, вспомнил вчерашнее задание. Разложил инстру¬менты, зажал в патрон заготовку и после этого уже по¬шел звонить Сережке.
         Когда вернулся, увидел Андрея. Этот явился еще позднее меня.
         «Всего здесь два месяца, а опаздывает уже на сорок минут,—подумал я,—устроил лоботряса на свою голову».
         — Достанется тебе когда-нибудь, увидит шеф... Мне из-за тебя еще нагорит.
         Ничего такого шеф, понятно, не сделает, но новичка иногда оборвать полезно. Чтоб знал свое место.
         — Ты вспомни, какой я вчера ушел,— Андрей начи¬нает оправдываться.— Еле поднялся сегодня ..
         - Еле поднялся,- передразнил я.
         Отвернулся, подошел к станку, включил освещение, но ра¬ботать не стал.
         - У тебя задание есть? — спросил я.
         - Было где-то... — ответил Андреи.
         - Ну давай быстрее настраивайся и начинай. Шеф придет, скажешь я в туалет пошел.
         Кабинку я себе выбрал, как псегда, вторую от окна. Вошел, заперся. Вся внутренняя поверхность двери здесь на уровне половины человеческого роста покрыта всевозможными видами афоризмов, стихотворений , басен и просто жалоб посети¬телей на свою студенческую жизнь. Своего рода выставка. И от¬крывается она вступлением:
         Ну что, сортирные поэты?
         Где ваши оды и сонеты
         На сексуальные сюжеты?
         Дальше идут оды и сонеты, я просмотрел их все. Новых не было. Только в самом низу кто-то подписал: "Читал. Не одобряю. Декан РТФ доц. Решетов".
         "Веселые они ребята, эти студенты,- подумал я. -Те еше".
         В соседней кабинке звякнул рычаг клозета и хлопнула дверь.
         Вода с ревом унеслась в унитаз, и бачок с ровным журчаньем начал наполняться снова.
         Вернувшись в мастерскую, я подошел к станку Андрея и достал закурить. Андрей от сигареты отказался.
         — Начинаю понимать, что курить вредно,— сказал он.
         Лицо его было серым, похудевшим и с синевой под глазами.
         . — Шнурок ты,— сказал я,—тебе только пробку ню¬хать.
         Андрей не ответил и лишь бросил на крышку бабки кулачковый ключ, чуть не ударив меня им по пальцу.
         Я улыбнулся, снял руку со станка и сделал шаг назад. Андрей включил реверс. Разговаривать, видимо, у него настроения не было.
         — Ну ладно,— я отошел от Андрея и, поправив бо¬тинком подножную решетку, встал на свое место. Вер¬шинка у проходного резца чуть скрошилась, ее нужно бы¬ло подправить, но не хотелось возиться, лишний раз на¬страиваться. Я еще раз взглянул на чертеж и включил станок.
         Задание было интересным, и я работал до самого обе¬да. Один раз, правда, прервался, когда проходной резец стал тупым окончательно, начал пронзительно свистеть и снимать посиневшую стружку. Я заточил его, и дальше уже все шло гладко.
         Часов в одиннадцать заглянул шеф, посмотрел, что и как у нас получается, и закрылся у себя в кабинете. После обеда он опять куда-то исчез, и мы закончили ра¬боту довольно рано.
         Дома я задерживаться не стал, переоделся и сразу на¬правился в гараж. Сережка ключ не оставил, потому что собирался быть там раньше меня. Когда я пришел, он вытаскивал из лючка инструменты.
         — Ну как дела? — спросил я.
         — Да только вот начинаю,— ответил он. Я выкатил свой мотоцикл, поставил на подножку, завел.
         Мотоцикл ожил, ритмично застучал. Я погладил его по выпуклому баку п протер рукавом фару.
         — Теперь до весны,— сказал я. Потом застегнул куртку, убрал подножку и сел на си-денье.
         — Ты куда?— спросил Сережка.
         — Попробую, как оно зимой.— Я включил скорость и бросил сцепление. Мотоцикл присел, спружинив на зад¬них амортизаторах, и рванулся вперед, я включил вто¬рую скорость, выехав на улицу, быстро дал третью, чет¬вертую, и у перекрестка у меня уже было сто. Я притор¬мозил, но не удержался при развороте, заднее колесо на слякоти занесло, и мне пришлось выставить ногу. С тру¬дом удержался, чтобы не упасть.
         Когда вернулся к гаражу, сбросил газ и услышал, как между каменными стенами домов стонет и бьется звон¬кое, с металлическим лязганьем эхо. Нашел ногой ней¬тральную, остановился и выключил зажигание. Мотоцикл вздрогнул и замер. По двору в последний раз метнулся гулкий отзвук, и стало тихо.
         — На будущее лето продам свой п тоже «350» куп¬лю,— сказал Сережка, глядя на забрызганное грязью кры¬ло.— Стоит, как считаешь?
         — Конечно,— улыбнулся я.
         Достал из-под сиденья тряпку, вытер мотоцикл насу¬хо. Снял аккумулятор, вывернул свечи и принес из гара¬жа автол.
         Появились ядринцовские девчонки, Катька и Света.
         — Опять ремонт,— сказали они.— Когда это кончит¬ся, мальчики?
         Мы продолжали заниматься своим делом.
         — Даже не удостоили вниманием,— сказала Светка. Она потрогала пальцем сиденье мотоцикла и, загоро¬див мне свет, уселась на него.
         — Катать будете сегодня? — спросила она.
         — Некогда,— ответил я.
         — Ну вот. Немножко-то можно...— Светлана могла бы быть самой симпатичной пз всех наших девчонок. Она стройная, высокая, с очень милым лицом. Но, к сожале¬нию, косит. Помню, когда я впервые увидел ее на Едринцовской, вечером, она мне показалась невероятно хоро¬шенькой. Правда, уже тогда почувствовал, что в ней все же что-то не так, но долгое время, пока мы с ней гуляли по темным переулкам, не мог понять, именно что. Все прояснилось, когда мы вышли на вокзальнмо магистраль, на свет. Помню, мне тогда показалось, что я даже огор¬чился больше нее.
         Я качнул мотоцикл на себя, и Светлана спрыгнула на землю.
         — Не мешай,— сказал я.— Откаталасъ уже. Зима.
         — Больше совсем не будете?
         — Не будем, все теперь.
         Катька тем временем отвела Сергея в сторону от пас. Она взяла его под руку, и он медленно и нехотя отошел. Слушал он ее хмурясь, вертел в руках торцовый ключ, от¬вечал односложно, смотрел в землю и все время стано¬вился к Катьке боком. А когда та подошла к нему поближе и хотела, должно быть, для проникновенности, поло¬жить ему руку на воротник пальто, он отодвинулся и громко спросил:
         — Все?
         Катька замолчала и поджала губы. Не дожидаясь ответа, Сергей вернулся к нам и опять нагнулся над мотоциклом.
         — Я серьезно говорю, пойду к твоей матери! — делая ударение на последнем слове, сказала Катька.
         — Можешь идти куда тебе угодно,— сказал Сергей. Я в общем-то понимал, в чем у них там дело, но то, что Катька хочет сообщить об этом Сережкиной матери, для меня было новостью.
         — Это правда? — спросил я Светлану. Она пожала плечами и не ответила. «Похоже, и девчонки не в восторге.— подумал я,— на что Катька надеется?»
         Катька подошла уже спокойная.
         — Что будете делать вечером? — спросила она меня.
         — Не знаю,— ответил я.— Не думали еще.
         Девчонки ушли. А через полчаса к нам заглянул Володька Кузнецов.
         Наш гараж стоит во дворе Сережкиного дома. С Едринцовской Сережка переехал сюда четыре года назад. Его родителям первым из всех наших дали квартиру. С тех пор, если кому-нибудь из ребят нечего делать, они, проходя мимо, обязательно заходят во двор. Здесь всегда бывает кто-нибудь из нас, а часто — и вся компания.
         — Привет, рокеры,— сказал Володька и, остановив¬шись около нас, долго наблюдал за нашей работой. По¬том закурил и предложил сигарету мне. Руки у меня бы¬ли в автоле, и я принял сигарету прямо в губы, прикурил от Володькиной спички и выпрямился.
         — Как тут у вас? — спросил Володька.— Был на Едринцовской — там ни душп. Как вымерли все...
         — Девчонкп сюда приходили,— сказал я, облокачи¬ваясь на дверь гаража и растягивая частыми затяжками гаснущий огонек.— Катька была, стращала Сережку. К матери, говорит, пойдет.
         — А ну ее в пим! — выругался Сергей и тоже под¬нялся. Вытер о тряпку ру'ки и достал из кармана пачку сигарет.
         — Пусть идет,— сказал Володька.— Матери свой сын дороже.
         Огонек у меня потух, и Сережка протянул мне заж¬женную зажигалку.
         — Неловко, правда, перед предками.— сказал оп.— Ну да пусть идет. Черт с ней.
         Мы постояли, покурили, досмазывали мотоциклы и по¬ставили их в гараж.
         — Все. Кранты! — сказал Сергей, клаля ключ в кар¬ман.— Теперь будем ходить пешком.
         После этого мы еще побыли во дворе, а когда у Володьки в полуботинках замерзли ноги, зашли в третий, где всегда греемся зимой, подъезд. Этим летом его, как и все другие, покрасили. Промыли окна. Стало светло, опрятно. И стена над батареей теперь не замусоленная и обшарпанная, как когда-то, а чистая, свежевыбеленная. И нет никакой возможности сесть на батарею, чтобы не испачкать спинку пальто известкой.
         Мы выкурили по сигарете, стоя на площадке второго этажа, и Сережка побежал в первый подъезд, домой ,ужинать. Где-то в половине десятого он вернулся.
         — Катька приходила,— сказал он.
         — Ну и что? — разом с Володькой спросили мы.
         — Мать сказала, что я не маленький и такие вопро¬сы решаю сам.
         — А Катька?
         — С тем и ушла. В дверях уже пригрозила, что заяв¬ление на меня напишет.
         — Пугает просто,— сказал Володька.— Ты не сда¬вайся.
         — Конечно, нет... Но другой раз мне даже жалко се становится. Ведь так старается человек.
         — Не обращай внимания,— сказал я.
         Потом в подъезд ввалились все Едринцовские девчон¬ки. Катька была с ними. Она держала себя как ни в чем не бывало, только без конца поправляла платок на голо¬ве и поворачивалась все время к Сережке спиной. Дев¬чонки попросили закурить, и Володька отдал им остав¬шиеся сигареты в пачке.
         В десять часов мы пошли к Женьке Бессонову. Мысль была Светланина, она первая вспомнила, что у того се¬годня дежурство. Пошли всей компанией, девчонки чуть впереди, мы втроем сзади.
         Женька Бессонов учился в строительном. Учился днем. Собственно говоря, он мог бы учиться круглосуточно, но деньги, очевидно, ему тоже нужны, иначе, я думаю, он ни за что бы не решился просто так тратить время па какую-то там работу. Женька у нас человек серьезный, целенаправленный, при нем порой начинаешь самого се¬бя стесняться. Все дни он сидчт за учебниками, за чер¬тежами, и даже вот, когда ему понадобились деньги, то он и работу нашел такую, чтобы как можно реже отры¬ваться от своих книг.
         Вообще-то, признаться, я наговариваю. По сути дела, Женька парень хороший. Просто мы все отчетливее чув¬ствуем, что он становится не наш, ну да не об этом речь.
         Работает Женька ночным сторожем в нашем местном кафе «Спутник». Кафе это захолустное, маленькое, и днем, кажется, оно даже существует как обыкновенная столовая. Но бывать здесь ночью, когда нет ни посети¬телей, ни официанток, ни заведующей, нам всегда при¬ятно.
         Женька встретил нас без особой радости. Мы, понят¬но, оторвали его от занятий, и он хмурил лоб, пытаясь придумать какую-нибудь причину, чтобы нас выпрово¬дить. Но не успел, его обступили девчонки, он обмяк и заулыбался.
         Тем временем мы с Володькой, оба не ужинавшие и голодные, проскочили в кухню в поисках еды. Нашли ос¬тавшийся на противне картофель фри. Хлеба не было — мы обошлись и без него. Поджаренная корочка на дольках картофеля совсем высохла и хрустела на зубах. Хотели выпить еще кофе, но он оказался холодным и отвратитель¬ным на вкус.
         Потом пришел Женька и выгнал нас к девчонкам.
         — Идите, там па бутылку собирают,— сказал он.
         Мы вернулись в зал.
         Здесь был полумрак, свет для конспирации был вклю¬чен лишь в раздевалке.
         Девчонки разговаривали, столпившись у входа в кабинет директора. Сережка сидел в отдалении. Он курил, развалившись в кресле и положив ноги на край другого. Пальто, шарф и шапка лежали на столе.
         — Ну, что тут такое? — спросил я его.
         — Да вон девчонки предлагают по рублю.
         — Так ведь поздно уже.— Я посмотрел в сторону дев¬чонок.
         — А я хочу сегодня напиться! — сказала Катька.
         — Напивайся,— сказал я и отвернулся.
         — И напьюсь! — Катька застегнула пуговицы своей дошки и одна пошла к выходу. Женька закрыл за пей дверь.
         — Я тут краем уха слышал, что она девчонкам рас¬сказывала,— сказал он, когда вернулся.— Говорит, роди¬телей уже подготовила, они диван-кровать отдают и ши-фоньер.— Женька улыбнулся, глядя на Сережку.— Бедолага, всерьез надеется, что ты на ней женишься.
         — Эта бедолага сегодня к его матери приходила,— сказал я.
         — Да? Ну и что?
         — Мать сказала, что у сына своя голова есть.— Я тоже посмотрел на Сережку.— Кстати, дома тебе ниче¬го не устроили?
         — Не успели. Меня через минуту уже не было,— от¬ветил Сергей.— Еще все впереди.
         Я попробовал представить, как бы повела себя в та¬кой обстановке моя мать, и невольно проникся к Сереже сочувствием.
         — Тяжелый у тебя завтра будет день,— сказал я.
         Сережка только улыбнулся.
         Девчонки продолжали держаться в стороне. Они те¬перь уже разделись и сели за столик. Потом поднялась с места Танька — десятиклассница, самая молодая из нашей компании, и подошла к нам.
         — Женечка,— сказала она.— у тебя где-то проигрыватель был. Включил бы, что ли...
         — Тут за стеной живут. Могут услышать,— ответил Женька.
         — Мы тихо.— Танька взяла Женьку под руку и по¬тянула со стула.— Лапушка, ну пожалуйста. Я тебя прошу...
         Женька поднялся и в сопровождении Таньки пошел в кабинет директора. Принес он древний коричневый ящик и стопку пластинок. — Только негромко.— сказав он.
         — Конечно,— Танька включила проигрыватель и но-пробовала, вращается лп диск. Для начала она выбрала «Нежность». Мы ее прослушали молча. На обратной сто¬роне был шейк. Я взгпянул на Светлану. Она сидела в кресле, и на фоне освещенной звери в раздевалку выри¬совывался ее силуэт. Я поднятся п пригласил ее танце¬вать.
         Когда шейк кончился, мы с ней остались еще на тан¬го. Волосы у Светланы были длинные, до плеч, и они сладко пахли шампунем. Мы танцевали с ней долго. По¬том я поймал ее на вешалке, у зеркала, и поцеловал. Я давно ее не целовал. С самого моего отъезда в армию...
         Светлана оттолкнула меня как раз в тот момент, когда я ее собирался отпустить. Даже немного опередила. Насколько было нужно. Я хотел обнять ее еще раз, но она увернулась и убежала.
         Она была все та же.
         Я последовал за ней в зал. Володька выбирал с дев¬чонками пластинки, и я подошел к Сережке, сидящему в одиночестве за столом. Сережка дремал. Он не лю¬битель танцев. Я ударил его по плечу, достал сигарету и закурил.
         — Что, Светлана все та же? — спросил я. Сережка посмотрел па меня из-под ресниц и снова опустил их.
         — Да,— сказал он и, помолчав, добавил:— Что два, и три и двадцать лет назад.
         — Бережет свою молодость?
         — Ага,— Сережка зевнул и прикрыл рот ладонью.— И знаешь, по-моему, пора спать идти. Мне лично рано на работе быть.
         — И то верно,— согласился я и сказал громко:— Пойдемте по домам! Леди и джентльмены... Володька!
         Девчонки заупрямились. Володька бросил танцевать с Танькой и подошел к нам. Мы втроем начали одеваться.
         — А то пошли бы? Притащится пьяная Катька, на¬делает шума...
         Девчонки не соглашалась.
         — Ну, Женька, гони их сам,— сказал я, и мы вы¬шли на улицу.
         Перестав идти днем, снег пошел вновь. Наши следы у входа уже занесло, и пришлось протаптывать дорож¬ку заново.
         Дома я был где-то около часа. Лифт не работал, и я поднялся на седьмой этаж пешком.
         Мать уже спала. Я принял из ее расслабленных рук журнал и погасил торшер. Уходя к себе, смахнул со стола ножницы. Они со звоном упали на пол.
         Мать проснулась.
         — Явился наконец,— проворчала она.
         Поднялась с постели и пошла в кухню налить себе чаю. Это у нее такая привычка: просыпаться и пить по ночам чай.
         — Все-таки как хорошо теперь,— сказала она, под¬ходя к моей комнате и останавливаясь в дверях.— Не ве¬рится иногда, что приходилось вставать еще недавно сре¬ди ночи и подбрасывать в печку угля. А утром все рав¬но бывало так холодно, что из постели вылезать не хо¬телось.— Она отхлебнула из стакана, звякнув о стекло ложкой.— А сейчас температура постоянная. Вода горя¬чая, туалет теплый...
         — Да, да,— сказал я и, погасив свет, забрался под одеяло.— Теперь хорошо. Заснул я быстро и крепко.