ЛЮБОВЬ ПОСЛЕ ШЕСТИДЕСЯТИ

     В их возрасте уже перестают говорить о любви в полном смысле этого слова. Да и вообще, кто говорит о любви в этом возрасте?..
     Вся их долгая совместная жизнь прошла в непрестанных неурядицах, ссорах, связанных с защитой каждым своих взглядов, интересов и идей. Причем жена отстаивала интересы, связанные с детьми, а муж — интересы, связанные с его работой.
     Иногда, в черные минуты недовольства собой, муж считал, что жена сгубила ему жизнь. Он был филолог, преподаватель новейшей истории и литературы в школе, талантливый, отмеченный критикой еще в самом начало своей литературной деятельности литературовед, обладатель первой премии на историко-филологическом конкурсе в год стапятидесятилетия французской революции, заведующий секцией «Поэты-трибуны» в обществе «Знание», организатор и бессменный председатель клуба «Охрана памятников революции», автор монографии «Баррикады в огне", идеалист и романтик. За всю свою жизнь он так и не научился устраивать свои дела и зарабатывать деньги. И всю свою жизнь безуспешно мечтал о свободном времени для творческой работы и о поездке во Францию, старую боевую Францию, овеянную славой былых боев и первых революций, 89-й год, Бастилия, Робеспьер, Гюго, семьдесят дней Парижской коммуны. Но была семья, дети, нужны были деньги, и он, не имея иной специальности и не умея устраиваться, был вынужден, загружая себя сверх меры совместительством, продолжать работать учителем-почасовиком, и ни о творческой работе, ни о поездке за границу не могло быть и речи.
     Жена, в свою очередь, раз и навсегда найдя себя в детях, открыла в них и жизнь и смысл. Она была деловитой хозяйкой в доме, умела прекрасно готовить, вести хозяйство, содержать в порядке детей, не жалела времени в выходные дни на неимоверно длинные очереди в магазинах, лишь бы купить чего получше, успевала после работы приготовить детям вкусный обед, стирала, мыла, штопала, сдавала молочные бутылки, без конца крутилась по хозяйству и, выводя мужа из себя своим доходящим до фанатизма стремлением к чистоте, наводила блеск на мебели, панелях в ванной и кафеле в кухне. Утром, до работы, уже с тряпкой она появлялась у мужа в кабинете вытереть пыль («Ой, кто это там у тебя? Ой, клоп! Ой, откуда? Да какой большой, какой огромный!..» — «Муха это»,— говорил раздраженно муж. «Ну какая же это му-ха! Это клоп.— Жена хлопала по стене газетой, и муха взлетала.—Ой, и правда муха. У чертовка!..»), а вечером, уже уставшая и издерганная, она приходила «отвести на нем душу», отрывая его от работы и упрекая за бесхозяйственность, за непрактичность, за сломанный на балконе шпингалет, за прохладную любовь к детям и за отсутствие с его стороны какой-либо помощи. Заканчивала она словами, что тоже могла бы, как и он, с утра до вечера читать себе да читать книжки. На что муж злился, но, сдерживая себя, еще старался объяснить ей в который раз, что существуют в мире и иные, другого плана, явления и вещи, что это его работа, его жизнь, но скоро срывался, жена упорствовала, они ругались, и после долгой и нудной ссоры, бросив работу и порастеряв мысли, муж уходил из дома, хлопнув дверью. Он уходил к кому-нибудь из своих друзей, с которыми учился и вырос, с которыми вместе когда-то зачитывался историческими романами с описаниями гвардейских подвигов и памятных боев, с которыми провел школьные и полные планов, надежд и мечтаний, шумные институтские годы, и там, у кого-нибудь из них, сыграв пару партий в шахматы, жаловался на жизнь и говорил, что его связывают только дети. Жена же, оставшись дома одна, ударялась в слезы и тоже как о счастье мечтала о заявлении на развод. Она садилась к зеркалу и, вытирая платком мокрые глаза, думала о том, что, может быть, еще не поздно начать жизнь заново.
     О разводе они думали чуть ли не с первого дня, чуть ли не с самой женитьбы, в общем, сколько помнили себя вместе, но на развод так и не решились. Принято считать, что супругов в таких случаях связывают действительно только дети. Но так же заведено еще думать, что это лишь так говорят, а на самом деле супругов связывает еще и нечто другое, о чем обычно умалчивают, по что является все-таки главным, чем заканчиваются все продолжительные ссоры, что связывало супругов всегда, пусть не в той степени, как первое время их совместной жизни, но все же именно это.
     Но вот странное дело. Когда им исполнилось далеко за шестьдесят и наступила пора, когда уже не говорят о любви в полном смысле этого слова, когда и дети разлетелись кто куда и родителей уже не связывал долг, вопрос о разводе как-то неожиданно отпал, и они не только не расстались, а напротив, вдруг полюбили друг друга самым искреннейшим и неподдельным образом. Нанесла мужу неожиданный удар судьба. Провалом на защите диссертации завершилась его творческая карьера. Так вышло, что тот материал, на который он возлагал большие надежды, мысль о приведении в порядок которого пестовал всю свою жизнь и который, как он считал, нуждается лишь в самой незначительной доработке — что наконец, обретя время, муж охотно и с готовностью проделал,— этот материал на поверку оказался наивным и несерьезным. В сложившееся время для характеристики его оппонентам достаточно было прочесть название: «Гренадеры, вперед!» — после чего они переглядывались, прятали улыбки и выходили в коридор покурить.
     Провал был сокрушительный, творческая работа его перечеркивалась теперь уже навсегда.      Произошли перемены и в области культурной жизни города. Сократился штат общества «Знание», из-за ликвидации общества «Охрана памятников революции» муж перестал быть его председателем. В связи с уходом на пенсию с хрустальной вазой проводили его на пенсию из школы учителя. Стали возвращаться со ссылкой на несовременность ненапечатанными из журналов статьи. Стали умирать друзья. «Редеет старая гвардия!» —бодрясь и хорохорясь, говорил после каждых похорон муж в печальном раздумье, еще не полностью сознавая для себя всех последствий произошедших событий. «Как, Павлик умер?» — стала вторить мужу жена. Не к кому сделалось сходить в гости, не с кем стало поговорить.
     Все реже заходили домой обремененные уже своими семьями и живущие отдельно дети, в у прилавков магазинов люди уже давно перестали ошибаться, называя жену со спины «девушка», малознакомые соседи по подъезду не путали уже ее детей с внуками, льстя ей вопросами: «Ваши сыновья?» Появились болезни, склероз, сердце, печень, старческие недомогания, слабость, хандра. Не осуществилась у мужа и последняя надежда на переиздание его прошлых работ. Его уже совсем выпустили из виду, перестали говорить, приглашать на выступления, ссылаться, помнить. Жена сама всплакнула с ним по этому поводу и с этого времени стала заваривать мужу его любимый липовый чай.
     Они теперь вставали утром в одно время, в восемь часов, и пока жена готовила завтрак, муж шел в магазин за продуктами. Он привык к разговорам домохозяек в очередях, и они не стали уже так угнетающе на него действовать. Научился пылесосить пол, натирать мебель, мыть кафель в кухне. Жена теперь стала принимать близко к сердцу его дела. Она теперь переживала все его неудачи и, обсуждая их, ругала всех редакторов, рецензентов и весь равнодуш-ный человеческий мир. Муж привык делиться с ней своими бедами, заботами, мыслями, и не было для них лучше минут, когда он рассказывал, а она слушала, кивала головой и вздыхала. По вечерам они смотрели телевизор. Смотрели вместе, все программы, до самого позднего времени. Вместе обедали, вместе ужинали, заботливо напоминая друг другу о том, что надо принять лекарство. Вместе заболевали, и лечились тоже сообща. И если болезнь была не особенно серьезной, грипп или простуда, то им даже нравилось так вместе болеть. Иногда один кто-нибудь, кому получше, сходит с аптеку или в магазин, и опять дома вдвоем. И жили в это время уединенно и затворнически, и единственная связь с миром была — телефон. И, как ни удивительно, они не докучали друг другу, сидя круглосуточно наедине, а напротив, связанные одной заботой и одной бедой, собирались поочередно то у нее в комнате, то у него в кабинете, чго-то обсуждали, говорили, смеялись, и тогда в большой полуопустевшей квартире раздавался их надтреснутый старческий смех.
     На улице, когда они появлялись оба, маленькие и опрятные, и шли без спешки, медленно, осторожно, не торопясь, под руку, помогая друг другу на перекрестках, на переходах через дорогу, при подъеме в трамвай, смотреть на них было трогательно и умилительно.
     В разлуке они скучали, задерживаясь где-нибудь, нервничали, ночуя в гостях у сыновей, чувствовали себя неуютно и наутро спешили вернуться к себе. Муж, если оставаля где-нибудь ненадолго по каким-то сохранившимся еше у него делам, несколько раз, чтобы предупредить, звонил домой по телефону, каждый раз называя ее «мама Леля» и сообщая: «Еще час», или «Не скучай, выезжаю», или «Уже все, пошел». А людям на их вопросы отвечал: «Как же, она ведь волнуется, одна...»
     Он давно уже забыл о том, что когда-то думал иначе. Теперь он так привязался к ней, что не мог уже себя и мыслить отдельно, и часто, рассуждая о своей жизни, говорил: «Не представляю, что бы я делал без нее, как жил...»