БИЧ

     Примерно раз в два месяца, когда именно — смотря по обстоятель¬ствам, но чаще всего после того, как в сельсовете выдадут де¬ньги, он бросает работу и начинает пить.
     Выпив по случаю с дежурным слесарем в совхозной кузне, он приходит домой со второй, купленной по дороге в магазине бутылкой и отдает хозяйке полученные в сельсовете деньги. Для себя он утаивает двадцать пять — тридцать рублей. Проверить его никак нельзя, потому что постоянного заработка у него нет.
     Бутылку в этот день он выпивает в открытую. Тетя Щура вид имеет праздничный и веселый, улыбается и великодушно сни¬сходит на этот раз к привычной мужицкой слабости. Положив деньги в шифоньер, под белье, она сама собирает ему на стол, кормит его, как хозяина, и без лишних слов иногда даже выпи¬вает с ним стопку за компанию. Ужинаем мы все втроем, и он в это время смешит нас с тетей Шурой своей добродушной пья¬ной болтовней и довольной улыбчивой физиономией. Спать они ложатся рано, когда у них гаснет свет, я укладываюсь с книгой на кровать и делаю потише свой вечно работающий транзисторный приемник. И все кончается миром, и если бы его потребности удовлетворялись только этим одним единственным днем, то это выглядело бы вполне прилично и даже славно.
     Но он продолжает пить и на следующий день...
     В восемь часов, когда хозяйка приходит с утренней дойки, он еще спит. Тетя Шура будит его и к восьми тридцати выпроваживает в контору. Но на работу он не выходит. В двенадцать ча¬сов, как только тетя Щура снова отправляется на ферму, он яв¬ляется домой, уже пьяный, и прячет за буфет очередную бутылку. Пьет он из нее в течение полудня, понемногу, и каждый раз предусмотрительно ополаскивает после водки стакан, чтобы не пахло. Если приляжет вздремнуть, то спит очень чутко и к тетишуриному приходу старается быть молодцом.
     В обед он заискивает и помогает тете Щуре растапивать печ¬ку. С помощью у него ничего не получается, все у него падает, переворачивается, тетя Шура смотрит на него хмуро, он только вызывает у нее раздражение, а на себя навлекает грубые попреки и ругань. Но он не уходит и вертится под ногами в кухне до пяти часов. В пять часов у тети Шуры вечерняя дойка, вот тогда уже, оставшись в одиночестве и вздохнув свободно, он садит¬ся за стол и дает себе волю.
     Через три часа он уже лежит пластом на диване и спит. Ру¬ки у него безжизненно раскинуты, голова запрокинута, рот рас¬крыт. Вид он имеет самый пропащий, но несмотря на это, как только хлопает входная дверь, он тотчас просыпается, встает и, с трудом держась на подкашивающихся ногах, хватаясь за кося¬ки, все-таки выходит встречать хозяйку в кухню.
     - Завелся на неделю, зануда?- грубо спрашивает она. Но ответа не ждет. — Управлялся?
     - Уплся,- выдавливает он из себя нечто нечленораздельное. -Управлялся.
     Если он действительно все сделал по хозяйству, тетя Щура только обреченно вздыхает и, оттолкнув его в сторону, про¬ходит мимо и старается больше не обращать на него внимания. Приготовив ужин, она садится за прялку и в демонстративном и зловещем молчании начинает сучить шерсть на носки своим детям, четверым сыновьям, взрослым и давно уже отделившимся, живущим самостоятельно в городе.
     - Квартиранта бы постеснялся, бессовестная твоя рожа, - слышится мне иногда.- Он ведь тут полгода живет, а ты в два раза меньше, а показал уже себя как!.. Господи, и за что мне такое наказание!.. Выгнать бы тебя опять, что ли...
     Бутылка у него за буфетом стоит новая, и он прикладыва¬ется к ней незаметно вечером время от времени и всю ночь. На третий день он пьян уже с утра.
     - Шурка, ух ругается! — говорит он мне заговорчески, ко¬гда я прихожу в обед из школы и застаю его дома уже одного, без тети Щуры. — Не любит, когда пью. Ух! — и он сам смеет¬ся над всеми своими горестями.
     - Но баба она все-таки хорошая.
     Я соглашаюсь.
     - Хорошая баба,- вздыхает он.
     - Да, — говорю я.
     - Баба, она, Петрович, хорошая, — повторяет он, меня не слушая совершенно,- жалко ее. Второй раз мы с ней сходимся, и плохого не скажу.
     Он достает бутылку.
     - Только, вот, не любит, когда пью. Ух! — он опять смеется.- Ну а что не пить, если деньги есть?..
     От предложенной стопки я отказываюсь, и он выпивает в оди¬ночестве. Не закусывает, да и вообще не ест.
     - Когда пью, есть не могу,- жалуется он, глядя мне в тарелку.- Совсем ничего не хочу.
Потом, до возвращения тети Щуры с фермы , он спит. Спится ему плохо. Во сне он урчит, стонет, с бульканьем кашляет, с кашля переходит на тяжелый ровный гул, и этим во сне выражает все свое страдание.
     Через каждые полчаса он просыпается.
     - Петрович! — говорит он с дивана.
     - Я здесь,- отвечаю я из своей комнаты.
     - Ты ел?
     - Ел.
     - Садись, ешь, не стесняйся.
     Собственно, за проведенные здесь полгода я уже привык не стесняться, но отвечаю я все же с благодарностью:
     - Спасибо, я ел.
     - Захотел — наливай, что стоит, сам себе. И картошка, са¬ло... На нас с Шуркой не смотри.
     - Спасибо, ел я.
     - Ну, смотри, - и он затихает.
     Просыпается он снова минут через тридцать и снова с ка¬ким-то испугом и потерей чувства времени.
     - Петрович! — зовет он.
     - Что?- отвечаю я.
     - Ты ел?
     - Да ел, ел я.
     - А то садись ешь.
     - Нет, я уже ел.
     - Смотри...
     И это повторяется без конца...
     А вечером он забывает задать отдельно содержащимся в из¬бушке пригона окотившимся овцам сена.
     - Давал?- спрашивает тетя Шура.
     - Давал, - врет он, не решаясь признаться в своей забыв¬чивости.
     - Что ты врешь?- ловит его тетя Шура на слове. — Я как палку приставила, так и стоит, не отпирал. Лодырь поганый, дармоед! Спишь только, палец о палец не ударишь, гадость пар¬шивая, грязь подзаборная! — она очень расстраивается и потом долго не может прийти в себя, причитая и грозя: — Выкину тебя к чертовой матери из хаты, выкину, как в прошлый раз, и пойдешь ты у меня в белый свет, как у копейку!- засыпает она расстроенная, на печи, а он следующие два дня пьет воо¬бще беспросыпно.
     С дивана он теперь встает только чтобы как-нибудь, с трудом, но добраться до кухни или совершить рейд в магазин. Он худе¬ет, зарастает щетиной, выглядит неряшливо и неопрятно. Часто закашливается во сне, просыпается, не в силах остановиться, и унимает кашель только курением, причем, сначала, с первыми затяжками, глухо кашляет еще сквозь дым, хватает со свистом ртом воздух, затягивается опять, насильно, дымом, успокаивая першение в горле. Покурив и утихнув, выпив стопку, он засы¬пает снова, и так в течение двух суток подряд. В молодости пьют для веселья, от избытка сил, в зрелом возрасте причины и запросы определенным образом меняются.
     По вечерам я вижу из своей комнаты, как он, сидя на по¬стели, по полчаса раздевается, время от времени засыпая с полуснятыми брюками на ногах, роняя голову себе на грудь, а когда принимается за носки, то вообще падая с кровати на пол. Тетя Шура каждый вечер плачет от досады и бессилия, прячет подальше все деньги, но он все равно напивается каждый день из своих запасов. На шестой день он сдает пустые бутылки, и мы понимаем, что пить ему больше не на что. Полученной сум¬мы ему хватает только на большую 0,8 литра бутылку вермута. Он выпивает ее до обеда. Тетя Щура уходит вечером на ферму с надеждой. Но он умудряется теперь напиться на каких-нибудь именинах уже на чужой счет. Вечером тетя Щура, выведенная окончательно из себя, со скандалом и причитаниями, с шумом на всю деревню выгоняет его на улицу. Дверь запирает на крю-чок и с полчаса выдерживает его на морозе. Но дальше сенок дело не идет, и кончается все опять тетищуриными слезами, потому что деваться ему действительно некуда, а на улице - зима. Спит он в эту ночь в кухне, на полу, у двери, положив под себя фуфайку, а утром встает рано и в страшнейшем глубо¬ком похмелье. Сердце у него болит и работает с перебоями, рвет его желчью, выворачивает всего наизнанку, и он отлеживается на печи с пол-литровой банкой в руках. В двенадцать часов, после тетишуриного ухода, он появляется бледный, с мешками под глазами у меня в комнате и, сев от слабости у порога на пол, с признанием "Ох, Петрович, плохо пить!.." и приступая издалека, с того, сколько ему заплятят в следующем месяце, начинает клянчить денег на опохмелье. Клянчит он долго, и если я все же под каким-нибудь предлогом ему отказываю, то он все равно ввиду настоятельного требования организма или выпивает в мое отсутствие мой одеколон, иногда даже лосьон, которым я пользуюсь побрившись, или выпрашивает в конторе аванс, или ходит по деревне, по дворам, и занимает деньги у соседей. Не сразу, не везде, но нужный рубль он все же достает, много ему теперь уже и не надо. Он все больше ху-деет, опухает, становится бледно-желтым, а ночевать уже на¬чинает в утепленном совхозном гараже или вместе с кочегаром в школьной котельной. А по утрам опять ходит попрошайнича¬ет, а то и дежурит у магазина, поджидая какого-нибудь знако¬мого, пришедшего купить себе вина — тогда от него никаки¬ми силами уже не отвяжешься — и так может продолжаться бес¬конечно, потому что знакомых в деревне у него много, если не считать, что для проживающего в деревне знакомые — это значит все.
     Но в один прекрасный день он начинает работать.

     Работать он начинает еще пьяный. Еще где-нибудь на третий, или четвертый, или пятый день в одно из очередных похмелий он забивает давно уже торчавший и никому до этого времени не мешавший в косяке двери гвоздь, специально отыс¬кав для этой цели заброшенный в кладовку молоток, загнав ему в рукоятку вылетевший клинышек и сделав в свою очередь и его пригодным для применения. Он забивает гвоздь с одно¬го удара и потом еще долго стучит по ушедшей уже в дерево шляпке и потом, перед тем, как возвратить молоток на место, еще долго шарит ладонью по косяку в поисках чего-нибудь тор¬чащего. После этого в течение двух дней, находясь еще все в том же далеко нетрезвом состоянии, в промежутках между стопками он время от времени, накинув фуфайку, выходит из дома и слоняется по двору, отгребая от сенок ногой снег, или поправляя плетень, или затыкая щепкой вылезшую кое-где из щелей между бревен в доме паклю, чем навлекает на себя недружелюбное ворчание тетищуриного пса Полкана, от которо¬го в конце концов все равно вынужден скрываться в сенках. Поправляет плохо закрывающуюся входную дверь, насаживает на новые черенки попавшиеся на глаза сломанные лопаты. При¬чем, усевшись вытесывать черенки, тешет долго и много, и насаживает все лопаты, а заодно и все вилы, какие только находит в доме.
     На шестой или седьмой день он мимоходом заходит на свой объект работы. Работает он на отделке новых, только ле¬том срубленных для рабочих совхоза домов. Он останавливается посреди комнаты и, глядя на недобеленные стены, осматривает прежнюю свою работу.
Раскладывает на лесах в порядке кисти, убирает ненужные ведра. Потом плотно прикрывает за собой дверь и идет дальше, куда шел, в магазин. Но на следующий день опять появляется в доме и на этот раз, снова разложив все в порядке, вдруг затапливает печь и берется белить. При¬носит дров, разводит известь, начинает возить кистью по сте¬не, потом благоразумно ее откладывает, потом опять начинает, опять откладывает, опять принимается, и так продолжается не¬сколько раз в течение нескольких дней, и в конце концов он все же берется за работу рано, и делает плохо, чтобы по¬том, трезвому, матерясь и чертыхаясь, переделывать все за¬ново.
     Ему заказывают выправить стойла для коров на ферме. Работа нехитрая, немудреная, да и грязная, но он, бросая квартиру, берется за нее охотно и заканчивает быстро, всего за два дня, в продолжение которых почти не пьет.
"Категорически" решает не пить совсем, последний раз просит у меня на опохмелье. "Бордюр хотел в кухне, там, у себя, провести — торопят со сдачей — да руки дрожат". И я даю ему рубль тридцать две, он берет бутылку "красного" и в этот день уже не работает. Но бордюр все же проводит, про¬водит на следующий день, без бутылки, и получается, как ни странно, хорошо.
Перестает пить совсем и принимается за отделку квартир полностью. Белит, красит, штукатурит, подгоняет и навеши¬вает двери, без зазоров, впритирку, заподлицо. Делает он все старательно, голова при этом склонена набок, язык прику¬шен, он часто отходит на шаг на два, чтобы посмотреть на сделанное издали и полюбоваться своей аккуратностью и чисто¬той. На работу начинает уходить рано утром, часов в восемь, еще до прихода тети Щуры с фермы. Бреется, совсем перестает пить, начинает есть. Желудок, правда, его еще подводит: приходится есть помалу и одно мясо, попостнее, которое он жа¬рит без жира "на водичке".
     Утром можно видеть, как он вместо физзарядки выбрасыва¬ет со двора набуранивший за неделю снег. В одной рубашке и шапке, совковой лопатой, с новым, прямым, гладко обтесан¬ным, без заусенцев черенком он режет недельный слежалый снег на ровные, аккуратные, чистые и светящиеся голубизной пласты, вынимает их по очереди, ступеньками из сугроба и перебрасывает через забор. Кидает высоко, и получается лов¬ко, от всего него валит пар, и все это производит впечат¬ление.
     Наконец через неделю придя в норму, он входит и в свой обычный ритм. Каждый день отправляется на работу отделывать квартиры, по вечерам по просьбе директора дополнительно еще и обновляет для конторы стенд с показателями пятилетнего плана, помогает тете Щуре по хозяйству, привозит сено, чи¬нит ее старую, купленную еще лет тридцать назад прялку, после чего она опять работает как новая. В доме все застав¬ляет разными банками с красками, бутылками с растворителями, в углу за печкой у него лежат и линейки, и рубанок, и над¬фили, стамески, тисы, кисти разных размеров, из овечьей шер¬сти, и из волос козьей бороды, и даже где-то им доставае¬мые дефицитные колонковые. По дому начинает ходить бодрым и веселым, начинает поправлятся, любит заглядывать в зерка¬ло, с удовлетворением поглаживая себя по чисто выбритому под-бородку, замечая, как округляется его физиономия, и говоря:
     "Хорошо не пить. Поверишь, Петрович, в прошлом году ездил на лесозаготовку, там сухой закон, так вот где отъелся, киллограммов пять набрал..." В свободное время принимается чи¬тать, читает все, вплоть до моих методических пособий учите¬лю. Прочел у меня всего программного Чехова, Горького и даже сказки Салтыкова-Щедрина. Сказки Салтыкова-Щедрина ему понра¬вились больше всего, отрывки из них он даже читал вслух те¬те Щуре.
     А тетя Щура не нарадуется. Стирает, готовит, штопает, вы¬слушивает все читаемые ей сказки, улыбается, когда он за сто¬лом хвастается своими большими заработками, тем, как высоко люди ценят его работу, и с законной гордостью за него погля¬дывает на меня.
     И так продолжается до второй или третей получки. После которой раздав уже все долги и опять оставив себе двадцать-тридцать рублей, он бросает всю свою работу и начинает пить.
     - А что не пить, если деньги есть,- заговорчески подмиги¬вая и улыбаясь, говорит, как всегда, мне он.