Собственность

     Не “Форд”, не “Ситроен”, не “Тойота” и не ”Волга”, не “Жигули”, и даже не “Москвич”, а старый, обшарпанный, ободранный, еще первых лет выпуска, лопоухий, отпугивающий покупателей одним своим прозвищем “горбатый”, подержанный, купленный с рук, можно сказать, почти за бесценок “Запорожец”. Допотопный, убогий, но весь до последнего болтика свой. Игорь ей еще даже сказал тогда, когда они только за него расплатились, и он залез внутрь: “За такие деньги и столько действующей техники... А какой у него, неказистого, должно быть, еще в запасе ресурс!..”
     Инну в умиление приводил один вид кожаного сидения, на котором даже можно было сидеть развалившись. И еще лампочка на передней панели горит. Это уже был вообще предел мечты, просто фантастика! Слабый, исходящий от щитка над рулем, слегка подсвечивающий кабину свет. Кругом темнота, черный лес, безлюдье, прыгающие лучи фар лишь колдобины и ухабы по дороге выхватывают и изредка лужи по сторонам, а тут они в своей “скорлупе”, под крышей, в тепле, Игорь выскочит еще ненадолго на улицу, что-то наладит в печке, запрыгнет в кабину опять, стряхнет с кепки дождевые капли, захлопнет дверцу, и станет тепло, и едут - и еще лампочка на панели горит. Это совсем уже было просто непередаваемое по силе ощущение. Большего счастья в жизни, кажется, уже не дано.
     Они мыли свое приобретение почти ежедневно. Подгоняли к реке и вылизывали до стерильной чистоты. Игорь у кузова снизу днище суриком промазал, чтобы не ржавело, и при той тщательности, с какой он к уходу за машиной отнесся, это значило уже - на года. А Инна сшила чехлы с кармашками, чтобы можно было класть в них необходимые, должные быть всегда под рукой, когда находишься в машине, вещи. Чтобы не рыться в салоне, чтобы каждой вещи было свое место определено. В панельном багажничке у них была сумка для ключей, термос лежал, фонарь, Игорь сделал перед стеклом коробочку для мелочи всякой, пепельницу у рукоятки скоростей смастерил, в дверной обшивке устроил место для тряпки, отсек для ножа. Удобства в своем “втором доме” они создавали сами, это было их любимое “ детище”, главное приложение всех забот мыслей и сил, и они оборудовали, усовершенствовали, изобретали, устраивали в нем все, что только могли...
     В те времена, когда она была красива, она любила, чтобы ее мальчики катали ее на “Вольво” или “Мерседесе”. Ей нравилось проехаться с шумом, ярко, быстро, красиво, бросаясь в глаза. Промчаться по средней полосе дороги, мимо потока машин, топчущих справа свой строгий размеренный путь, быстрее всех унестись от светофора при включении зеленого света на перекрестке. Припарковаться у “Астории”, у концертного зала, выйти на Невском, в белых брюках, открытой вязаной блузке с одной лишь тонкой золотой цепочкой на груди, ступив на тротуар сначала одной шпилькой, хлопнуть позади себя дверцей, закинуть назад волосы и улыбнуться знакомым людям в кафе.
      Она любила в продолжительных поездках остановки на заправочных станциях, когда в очередях к колонкам ты приковываешь к себе всеобщее внимание, все буквально “едят” тебя глазами, а девочки в “жигулятах” перестают прижиматься к плечам своих милых, мерят тебя взглядами и готовы поменяться с тобой чем угодно, побросать всех своих парней, душу заложить, лишь бы на это, отделенное ото всех тонированным дымчатым стеклом, место сесть.
      Она много чего любила, когда была красива. Любила протанцевать всю ночь в баре, быть на премьере театре, присутствовать на торжестве по случаю сдачи, перебраться с банкета веселой компанией продолжать веселиться к кому-нибудь из своих молодых друзей. Утром приехать к родителям на дачу, застав там обязательно большинство из занятого во вчерашнем спектакле состава, и чувствовать, как прилипают к ней взглядами старые, на чьих глазах она выросла, давнишние отцовские друзья, все эти заслуженные, преклонных лет почтенные тузы. Эпатировать публику где-нибудь на пляже, появляясь без верхней части купальника, и еще и встать на мостике на фоне неба у всех на виду перед прыжком.
      Она много чего любила, когда была красива. Она любила сладкое, нежное, изящное, филигранное, искусное, тонкое. Любили нежиться в свете признания, производить впечатление блистать...
      А теперь...
      А теперь она бывала рада, когда находила гриб, большой и редкий. Когда ягоды за день набиралось целое ведро. Когда варенья выходило четыре трехлитровых банки. Когда солений и консервов получалось в изобилии на зиму. Когда покупала по случаю любимой ими бочковой селедки, редко завозимой к ним сюда, и приносила ее домой в запас еще и не один килограмм. Она забегала в магазин каждое утро попутно, идя на работу, и радовалась, когда заставала что-нибудь хорошее, и покупала удачно и недорого, выгадывая в их бюджете даже пустяк. Она потом целый день оставалась в приподнятом настроении. Никто никогда не мог представить, что она станет такой хорошей хозяйкой, такой умелой, рачительной, экономной. Она и сама не предполагала, что когда-нибудь ей будет нравиться вот так вот все устраивать, рассчитывать, прикидывать, приобретать, хозяйствовать, чем-то обзаводиться и даже стирать - чтобы в доме был запас чистых рубашек и платков, наволочек и была ровная стопка белья, когда откроешь шкаф.
     Ведь в те времена, когда она была красива, она о подобных вещах просто не помышляла, они ее не занимали, она не представляла их даже никогда...
     Ей нравилось быть на встрече Общества советско-финляндской дружбы, на “круглом столе” программы “Двусторонний обмен”, на университетском вечере, на клубном приеме зарубежных гостей, среди делегатов съезда, студенческого форума, на сцене, в президиуме, студии кино.
      Нравилось быть угнанной на машине среди ночи на какой-нибудь экспромт-пикник, быть поднятой прямо из постели кем-нибудь из своих многочисленных друзей, приехать только утром, за час до начала занятий, чуть ли не падающей с ног от усталости, и чтобы провожал тебя такой же уставший спутник твой до самых дверей.
      В вызове всем, в яростном и солидарном отстаивании своей молодежной свободы, привести вечером домой юношу, познакомить его со своими старомодно воспитанными родителями, оставить ночевать, с тем, чтобы уйти с ним утром, после чего он уже не появится в их доме больше никогда.
      И главное, потом кому-нибудь об этом всем рассказать. О том, как она была угнана, а что после сегодняшней ночи она так устала!..
      И самую большую радость ощутить, встретившись с такой же, как и ты, задержавшейся, загостившейся подругой, возвращающейся ночью домой, и с удовольствием обменяться с ней парой слов, пока водители ваши, съехавшись раскрытыми окнами на середине пустынного перекрестка, обмениваются сигаретами или тоже переговариваются несколько мгновений о чем-то своем.
      Исписать дома в прихожей вокруг телефона всю стену телефонными номерами, насколько позволяет длина шнура. Чувствовать себя в гуще событий, вершить “завидные”, важные, “ответственные” дела. Быть взбалмошной, разбросанной, непостоянной, очаровательно расточительной, мило капризной, грациозно требовательной. Быть нужной всюду, не поспевать во все условленные места. Посещать любые концерты, любые просмотры кинофильмов, быть вхожей во все закрытые творческие дома.
      Быть приглашенной на открытие первой выставки молодого, но шумно талантливого художника, и видеть кругом все одни и те же до боли знакомые, близкие лица, находя себя в каком-то безмерно большом, но в то же время своем, тесном, родном кругу.
      Вернуться из-за границы, с международного фестиваля кино или песни. Опустошенной, понимающей, что оставила там полжизни, и с грустью наблюдать, как газеты с опозданием описывают еще тот вчерашний заключительный фестивальный день...
      И опять на очередном - фестивале ли, песенном ли празднике молодежи - хлопать, что есть сил, в едином ритме с залом, сливаясь с ним в одной на всех мелодии, в жгучем желании все растворяющей общности, сверхъестественного единства со всеми, в неистовстве и любви.
      Служить своей красотой всему человечеству. Щедро осыпать ею всех вокруг, ежечасно помня о святом деле донесения своей красоты. Не обходить вниманием никого, не оставлять безответным ни один взгляд, ни одну улыбку, ни одно слово, не забывать даже намека, каждому улыбнуться, обласкать, отблагодарить, на прощание перецеловаться со всеми в губы. Быть готовой являться невольницей своей красоты.
      Осознавать себя составной и незаменимой частицей всего человеческого общества. Так себя и ощущать: общественным достоянием. Каждодневно наслаждаться мыслью, что тебе так много дано, не выносить распространения на себя ничьего права безраздельной собственности, сохранять свою непринадлежность никому, видя свое предназначение лишь в том, чтобы оделять своею красотой всех людей, всех без исключения, как можно большее количество людей, чтобы нести людям свою красоту, чтобы дарить, поражать, осчастливливать и повелевать...
      И в то же самое время, располагая подобными сокровищами возможностей, владея даром счастливейшим, ведя жизнь самую завидную, входя в общество самое интересное, вращаясь в сфере всего самого талантливого, избранного, имея поклонников самых красивых, пользуясь услугами самыми изысканными, предложениями самыми заманчивыми, условиями жизни самыми комфортными, блюдами в ресторанах самыми отменными, времяпрепровождением самым прекрасным, отношением к себе, лучше которого и желать нельзя, - в то же самое время не иметь возможности насладиться смыслом всех этих великолепных вещей, не иметь возможности проникнуть в их содержание, в их назначение, в их суть.
      Только сейчас, когда она перестала быть красивой, она стала получать удовольствие от употребления вкусной пищи, от всегда употребляемых ею напитков (наконец она узнала их вкус!..). Только сейчас стала получать удовольствие от езды на машине, от хорошо скроенной одежды, от красиво выполненной отделки. Стала в состоянии оценить элементы удобств и уюта. Только сейчас талантливая книга приобрела для нее силу на несколько часов чтения заслонить жизнь. Она поняла насколько подобные радости могут быть сильны, упоительны и совершенно захватывающи даже без всех этих добавлений, усилений и ухищрений, какими располагал ее прежний мир.
      В детстве родители привили ей единственное ценное, нужное, пригодившееся ей потом в жизни полезное качество: сильную, пылкую, как любая истинная и искренняя страсть, любовь к дикой природе, реке и рыбалке. Родители ее до самой их смерти были заядлые рыбаки и много месяцев в свое время провели в отпусках и промежутках между гастролями на берегах речек глухих, затерянных уголков с удочками в руках, куда закатывались с Инной втроем по-робинзонски и жили безвыездно в глуши неделями, питаясь лишь ухой и дарами леса. Это качество, сохранившееся в Инне навсегда, в период ее увлечения своей привлекательностью слабо реализовывалось. Инна была вся в упоении своей красоты, ей было не до него, - но оно стало проявляться все чаще с началом Инниной болезни, с того времени, как она начала дурнеть. И в конце ее, после четырех или пяти лет напрасного, бессмысленного лечения, когда уже ровным счетом ничего не оставалось от ее шумной красоты и молодости, и когда Инна сделалась такой, что вследствие испуга, вызываемого ее видом в людях, было в пору наложить на себя руки, а при взгляде в зеркало просто хотелось кричать и поскорее закрыть руками лицо, она, эта страсть, спасая ей жизнь, овладела ею целиком.
      Таскать спиннингом пятикилограммовых, дугой изгибающих удилище, широкоспинных, хлещущих хвостом по мелководью щук, в азартной спешке выдергивать, накалывая пальцы на крючки, из случайно обнаруженной на середине реки стаи, одного за другим, окуней. По колено утопая в иле, вытащить на донку из омутовой глубины толстогубого, толстотелого, трехкилограммового язя. Принести домой плотных влажных карасей целую корчажку, встать утром пораньше и уехать на велосипеде в далекое глухое место, где можно поставить сеть.
      На первом же году совместной жизни с Игорем они переехали жить в деревню. Так случилось, что с их теперь невыдающимися, не претендующими уже на исключительность способностями, что они понимали оба и трезво отдавали себе в этом отчет, и с постигшими их в разное время обоих неудачами в жизни, им в деревне было легче и лучше и проявить себя, и жить… Жили они на краю еще малообжитого, уходящего лентой далеко на восток, девственного леса…
      Наловить и заготовить впрок на зиму, насолив и навялив, целый ящик рыбы. Нарезать в сезон и заготовить на год большой бочонок грибов, заморозить настрелянных поздней осенью в бору рябчиков несколько десятков, повесить их в сенях, чтобы держались до самой весны. Посадить весной картошку и собрать осенью сам-восемь, сам-десять, набив ею полное подполье. Попробовать развести гусей – маленькие пушистые комочки, принесенные Инной в начале лета из инкубатора, к осенним заморозкам, тяжело переваливаясь, ходили по двору небольшой оставшейся стаей. Помня о количестве собранной картошки, подумывать о возможности завести телка…
      Устроить себе отличное жилье, пусть даже из временного, выданного им, как переселенцам, в ожидании большого дома, стародавнего хламья. По-хозяйски обустроиться в избушке всего лишь на одну комнату и кухню, но прочувствовать с самого начала ее своей собственной отдельной квартирой, которой у них, не задумывавшихся ни разу в прошлом об этом и живших - он – в общежитии научных сотрудников, она - на чужой счет, - в общем-то, не было никогда. Повесить в комнате на лампу абажур от старой, найденной в сарае настольной лампы, разделить комнату полкой, сделанной из подручного материала, украсить ее причудливыми корнями, набранными в лесу, сделать письменный стол из чурбаков, использовав всю свою фантазию, способности и умение, превратить жилище в уютный, опрятный дом. Накопить денег на самую необходимую здесь вещь - лодку, заработав их сдачей осенью картошки, а летом - сушеных грибов.
      Завести вещи, одежду. Теплую и удобную, и чтобы отвечала она тоже только этим двум условиям, не беря во внимание больше ничего, ни моду, ни произведение впечатления на людей. Быть естественной непритязательной, натуральной, иметь возможность не заботиться о посторонних взглядах, о мнении людей, как бывало, когда помнишь о них даже наедине с собой, и это и в одиночестве не дает покоя, и ты даже потянуться не можешь без того, чтобы не вспомнить, что это надо делать изящно и хорошо. Принадлежать самой себе.
      С удовольствием ходить на работу, в школу ли, в контору, аккуратно выполняя тот скромный небольшой круг обязанностей, которые на тебя возложены и которые выполнять требуется, чтобы там тоже все было сделано, намечено, вовремя завершено. Устроиться естественно в жизни деревни, и во взаимоотношениях с односельчанами, и среди тех возможностей, какие деревенская жизнь может дать.
      Мужа своего любить...
      Ведь и любовь она познала и радость от любви испытала впервые, в сущности, тоже лишь сейчас. Именно с этим неказистым, кривоногим, лысым теперешним ее мужчиной, как небо и земля отличающимся от прежних ее любвей. Но именно с ним она оценила, как это может быть хорошо. И когда они теперь по субботам в банный день мылись с Игорем в самими затапливаемой для себя школьной бане вдвоем, она, застенчиво и наивно демонстрируя ему последние крохи своей женской привлекательности, страстно и трепетно желала, чтобы он эти крохи видел и любил.
      Да мало ли чего еще!..
      Владеть!.. В отличие от того, как она долгие годы все время отдавала. Любовника - подруге, мужа - претендентке, красоту - всем...
      Содержать в порядке семью...
      А вот теперь еще "Запорожец"...
      Она никогда не была особенно тщеславна. И теперь, вспоминая иногда свою бурную молодость и тогдашнюю жизнь, своих поклонников и сравнивая все это с ее теперешней жизнью, она не приходила в отчаяние. Даже тогда, в период кипения ее красоты, когда она вся была нарасхват, напоказ, нараспыл, она все равно знала, чувствовала в глубине себя то что-то крайне крохотное, но страшно живучее, то зерно, из которого выросла вся эта ее новая последующая жизнь. И теперь, рассуждая о тех днях, думая о всем прошедшем, сравнивая тогда и теперь, она часто даже шутила сама с собой, говоря себе, что всю жизнь только и стремилась к тому, чтобы отделаться от своей красоты. И что как свободно, легко, хорошо наконец стало ей жить!..
      И когда она теперь возвращалась по вечерам по грязной деревенской дороге с работы домой и видела среди ряда домов, уставлявших улицу, светящиеся ярким светом окна своего дома, собственный дворик, поцарапанную крышу их "Запорожца" и самого Игоря во дворе, мастерящего что-то в кабине, она испытывала трепетное чувство привязанности и успокоения. И ведь была счастлива, если на то пошло...