ПОДЕНЩИЦА

роман

Глава первая
1

     Они считали себя поводырями, властителями дум, передовой частью интеллигенции, потом еще называли себя выразителями правды, совестью эпохи, духовной составляющей народа. Один до сих пор перебивается в Троице-Лыково в отдельной усадьбе, выделенной ему в Москве, в черте города, после его возвращения из Вермонта. Авторитет, мыслитель, миллионер, сделавший деньги на костях своей бывшей страны, о перевоспитании и нравственной переделке которой он столько лет неустанно заботился.
      Были еще саркастические мрачные зоилы, набившие руку на едких остротах по поводу критики существующего положения дел, последняя часть которых до сих пор разъезжает по Европам, по Израилям и с наскоку, пролетом публикуют в этой стране свои опусы, не отвыкнув еще от привычки писать на туземном языке. Эти, хорошо раскрученные, надо сказать, составляют мне устойчивую конкуренцию…
      Правда, это эшелон самый высокий. А есть ряд героев поменьше, захиревших, износившихся, опустившихся, но ощущающих себя, тем не менее, пострадавшими за идею, или пострадавшими от ее крушения. Сколько перепито ими было водки на похоронах своей любимой, уходящей в прошлое, Родины еще в те времена! И что удивительно, они и сейчас умудряются поплакать за казенный счет, правда, уже не так часто в силу недостаточности госсредств, на поминках по утраченной уже навсегда стране. Поплакать, утереть слезы, поругать евреев и опять выпить водки. Те, кто не пьет, торжественно и глубокомысленно нахмурить лбы…
      А эти наивные, попавшие под очарование Писательства, завидного образа инженера человеческих душ. За чистую монету принявшие слова зарабатывающих себе просто на хлеб с маслом бумагомарак ранней советской эпохи. Гвозди бы делать из этих людей, в год грамм радия из тонн словесной руды… С этими их литературными восторгами после прочтения Джека Лондона про несгибаемого Мартен Идена. И всю жизнь положивших на стремление к славе, потратившие жизнь на таскание своих виршей и проз по редакциям, или вообще не таская, но угрюмо замкнувшись, как Ахматова и Бродский, и считавшие трагедией всю свою жизнь, то, что у них их творения в печать не берут, а их самих преследуют. Этакие «рукописи не горят»!.. Бескорыстные служители литературы…
      Как будто кому-то они нужны. С этими их «я на правую руку надела перчатку с левой руки». Или: «Послушайте! – Еще меня любите за то, что я умру».
      А уж сколько было вздохов по золотокудрявому!.. Кто только вслед за ним про приволье полей не сочинял!.. И что так людей тянет к этому творчеству! Ну, занимались бы живописью, что ли, все-таки тут недостаточно одного только школьного умения складывать слова в предложения, тут рисовать уметь надо, были бы хоть какие-то преграды! Хотя и здесь наши хороши, опошлят любое начинание: создаст за бугром шарлатан для скандала мазню, собьет себе на этом денег, а эти же возведут в идею! В служение… Не умея рисовать - по тюрьмам за правду сидеть будут!.. Умора!
      Как читались книги в стране, когда книг не было! Вернее не было тех, которые и читались… Закон рынка, главное создать спрос! Боже мой, головокружение! Передавались из рук в руки, журналы носились на работу, на них занимали очередь, книги зачитывали до дыр, говорили при встречах только о литературе.
      Хотя, честно признаться, милое, трогательное, завидное было время! Невинное и прекрасное как мечта, как пастораль. Как жизнь пастухов и пастушек, еще и с одинаковым, полученным одним на всю страну, всеобщим классическим образованием, дающим возможность до самых тонкостей понимать друг друга. Искусственно созданное вечное лето античности… В этом-то того времени и очарование: искусственно созданная среда, - такое уже в природе никогда не повторится! Искусственной целую страну так запросто не создать. Как в чашке Петри однородная среда, в которую вносится одна капля какой-то микробиологической культуры… Уникальная эпоха… Раздолье для искусствоведов, бумагомарак и культуртрегеров…
      Но сейчас-то зачем они все нужны? Это ведь уже нонсенс. Всему есть предел, всему свое время. Ну, поиграли некоторое время в большую значимость. В гениев. В великих людей. Была мода такая. Социальный заказ. Но надо и честь знать! Что так заигрались-то?!. Партитура давно отобрана. Кончился спектакль. Бери портфель иди домой.
      И заказа давно нет.
      Нет, ведь им не хочется, они не могут!..
      - Старик, ты гений!
      - Ты гигант, старик!
      - Талантище!.. Какой ты талантище!!.
      Все эти Фадеевы, Гроссманы и Твардовские. Эти подвижники и святые!.. Как-то неловко становится, а кто ж тогда отшельники по лесам?.. И что их, Фадеевых и Твардовских, страдания? Как будто мало страдало других людей?.. Да страдают люди во все времена. Чего на этих-то свет клином сошелся?.. Просто пить меньше надо. И похмельных мучений тогда не будет, синдромов и фобий, которые очень легко принять за жизненный драматизм.
      Да приди домой, сделай савасану. Ну что тебе больше нечем заняться? Проведи курс голодания. Вот уж когда все пройдет!.. Поиграй с ребенком в шахматы. Да перестань просто пить. Разве это не занятие. Это же целый мир!
      Но нет, он всегда немного во взвинченном состоянии, всегда в уверенности, что без его деятельности все в мире пропадет, что его слово это истина и великая польза - еще и немного в подпитии, может быть, или в остаточном… - едет возмущаться, бороться, добиваться, что-то там удивительное творить. Делание!.. Как мужчина мерзок в своем самолюбовании и страсти к красивостями!.. С этими его соплями и страданиями, с этими их скупыми слезами и подвигами… О, да, подвигами!.. Кокетливая женщина в своей пустоте еще более омерзительна, но мужчина с его подвигами и самолюбованием ведь считается нормой. Все его пьяные истеричные выходки и восторги, глубокомысленные, глубокосострадательные позы, страдания от условий жизни, картинное сочувствие к страданиям ближнего и благие дела. Свершение этих благих дел - возведены в предмет исследования всех времен! Когда бокалов жажда просит залить горячий жир котлет. Например, такое… Что ты, конечно, подвиги!..
      А еще кто-то женскую прозу пытается хулить…

2

      Я умею все. Я поденщица. Мне навалять их нравоучительный роман или деревенскую прозу не стоит даже труда, не надо особо и напрягаться, особенно задумываться. Даже из-за компьютера вставать не требуется. Можно просто скомпилировать, и будет все хорошо. Будет даже лучше, чем у них, потому что грамотнее. Хотя возмущений нет предела. У них же все выстрадано! У них все искренне!.. Забывается только, что искренен у них лишь их похмельный депрессивный психоз. А то, что сами они компилируют, они просто не видят, увидеть им не позволяет ущербность их заалкоголизированного интеллекта, порождающая детский эгоцентрический идеализм. Я компилирую в компьютере, а они - переживая на избитом трюизме еще и онанистический псевдотворческий экстаз, который они называют вдохновением, - компилируют, с трудом вспоминая старое, скрипя и натужно, в своем все более заизвестковывающемся мозгу.
      Я могу написать все. Фактологическое письмо, исповедальную прозу, комедию, драму, сентиментальный роман. Сегодня пессимистическое, завтра жизнеутверждающее, сегодня упадническое, завтра прогрессивное, вчера возвышенное, послезавтра в последней степени цинизма. «Голубое сало» - пожалуйста. Мне, главное, отдаться эмоции. Я могу написать роман исторический. Отобрать хлеб у этих графоманов-этнологов, высасывающих историю из пальца и морочащих читателям головы. Мне ничего и это не стоит. Правда, у этих, суровая специализация. Клубы по интересам. Заказы оттуда не идут…
      Я могу сделать боевик. Сколько их мною было нашлепано за Д-у, С-а, и К.. Я их даже на пальцах не перечту.
      Критику – пожалуйста, критику, триллер, крутую эротику – пожалуйста, хоть порнографию, я могу перейти дорогу любому искушенному деятелю, я могу перебить гонорар у целой компании по направлению. Это моя работа, ради заработка я готова на все.
      Я могу создать шедевр. Главное, мне заказать, и я все исполню. Я знаю, что это потом все равно будет читаться, это раскрутится, это выгодно подастся, продастся и пойдет. Шедевр – так шедевр, я способна на все абсолютно.

      С умилением ожидаю язвического мужского вопроса: на все абсолютно?.. Который меня наконец дезавуирует и… уронит. В смысле, способна? А подставлю?..
      Да, надо если, и подставлю. Взявшись руками за дверную ручку в курительной комнате, утвердившись локтями на редакторском подоконнике, на главного финансового директора столе. Подставлю. Надо, и подставлю!..
      А то ведь могу и не подставлять… Мне и без этого работу дают, я востребована, я поденщица, и в отличие от гениев, настоящий работник, а не надувшееся от спеси и собственного самообожания мужеподобное заалкоголизированное существо, я профессионал высшей пробы. Так что могу и не подставлять…
      Утерся? Сглотнул слюну?
      Кстати, у меня еще и хорошо оплачиваемая работа, и я не нищенствую, как некоторые, потому что я не даю осечки.
      Потому что я на несколько шагов вперед вижу, что вы можете написать, и пишу лучше. Мало того, я еще и знаю, что будет читаться в этом году, через год я знаю, что будет читаться в следующем, что возьмет Буккера или будет среди номинаций, что будет год-другой на слуху.
      Мне это все не сложно. Это ведь вы вынашиваете, рожаете в муках, а я работаю. Я не считаю эту работу ни выше, ни ниже других, и не более других самоотверженной. Священной. Священнодейственной. Главное не фантасмагория и сакраментальность творческого акта, а как работу исполнить. А я натренирована, мобильна, в курсе всех наработок и творящихся в мире дел.
      И поэтому делаю свою работу безукоризненно.

3

      Я выхожу из лифта и иду коридором редакции в свой кабинет, держа уже ключ и мимо открытых дверей, в которых сидят знакомые до невозможности, можно сказать, уже до свойскости, до семейственности, лица. Нам отдан в распоряжение весь верхний этаж, чтобы не достигали нас ноги страждущих, обремененных своею гениальностью толп. Раздаю приветствия и отвечаю на улыбки. Девять часов утра. Рабочий день на взводе.
      - София, зайди к директору, - говорит Леночка из секретариата, когда я прохожу мимо приемной.
      - Что-то важное?
      - Сказал, чтобы с утра тебя сразу к нему.
      - Занят?
      - Нет свободен. Только что закончилась летучка.
      Я захожу в кабинет финансового директора.
      - Здравствуй, Софа! – Он встает из-за стола и тянет губы. Я подставляю ему щеку.
      - Отлично выглядишь, - говорит он и треплет меня по бедру. По той детали в моей фигуре, которую он с восхищением называет «колбочкой».
      - Стараюсь держать себя в форме.
      – Садись.
      - Уже сижу.
      - Поступил заказ на шестьдесят тысяч долларов. Философская проза. Притча. Кипит воодушевлением. Хочет покорить мир.
      - Весь мир, или достаточно хотя бы Европы?
      - Пока, я думаю, ограничимся нашей страной.
      - Кто он?
      - ………
      - Какой объем?
      - Ему все равно.
      - Ну, а на какой ориентироваться?
      - Считаю, десять листов будет довольно. Размера Куэлло.
      - Нужны туфта или живье? [1]
      - Трудно сказать, ему ведь в последствие нужно Буккера.
      - Но за Буккера ведь иная цена…
      - Понимаешь, тут оплата в два этапа. Сначала он хочет присмотреться. По реакции. По прессе. Это тоже делать нам самим и, вполне вероятно, за отдельную стоимость.
      - Так во что метить?
      - Я поэтому тебя и вызвал. Надо сделать так, чтобы, в крайнем случае, когда понадобиться Буккер, было о чем говорить.
      - Значит по полной программе?
      - Нет, ты себя береги. Тебе всего неделя. Береги, потому что у тебя есть более важный проект.
      - На пол шестого? [2]
     - И так тоже не годится. Напрягись, хотя и не слишком. Когда понадобится, понятно, мы подключим свои силы, книжные лавки подключим и журналы, и наружную рекламу дадим. Но надо знать, от чего оттолкнуться.
      - Название?
      - «Аптекарь».
      - Но это же было!..
      - Хозяин барин.
      - Нам раскручивать…
      - Этот альтист Орлов давно забытый старый хрыч… Кто его читает?..
      - Аллюзии нужны?
      - Ты знаешь, это идея. Ты можешь его целиком включить. Справишься у юристов.
      - План составлю к обеду.
      - И помни, ты работаешь на отдел.
      На отдел так на отдел. Я поднимаюсь из кресла и прощаюсь.
      Работа на отдел – это значит - деньги идут в общую кассу. Обычно нам платят десять процентов от гонорара. Но когда выплывает особо денежный клиент, срабатывает определенная уравниловка. Чтобы не было обидно другим и не плодились любимчики. Платится опять по среднему, правда, с большими премиальными. Заработанные же деньги идут в общую кассу, чем повышают наш общий заработный фонд. И этим компенсируется заработная плата тех, кто в данный момент работает с дешевками. Дорогих заказов не так много. Так что определенная рода справедливость в этом присутствует. Нивелировка. Своего рода профсоюз. Социалистические идеи живут и побеждают…
      - Как прошел проумэйшн, шеф? – спрашиваю я для вежливости уже в дверях.
      - На уровне
      - Джинсу[3] втолкнули?
      - Разместили.
      - А растяжки?
      - Да не переживай, все путем…
      - План - к обеду… - повторяю я и оставляю приемную.
      Придя в свой кабинет, включаю компьютер, кондиционер, потер. Даю себе пятнадцать минут на раскачку. Пока пью чай, обдумываю план в общих чертах. Ровно в половине десятого вхожу в сеть.
      Я давно уже отбросила все эти художественные разгильдяйства. Все эти ожидания, когда тебе что-то в голову придет. Легкомысленное препровождение времени на рабочем месте, и задумчивое отсутствующее выражение лица вне его. Никаких путевых блокнотов я не веду, заранее сделанных набросков не использую. Вскакивать от «озарений» ночью себе я тоже запретила. Работа должна делаться в отведенные для этого восемь часов. И только у компьютера. Себя надо дисциплинировать и тренировать. Только тогда «эвристические» мысли будут приходить в нужный момент и легко и просто. А не когда ты сидишь в баре, в туалетной комнате на стульчаке или за обеденным столом. И никаких контактов с потусторонними силами и долгих ожиданий подачек от муз.
      Во всем, вообще, надо брать за образец момент, когда ты занимаешься любовью. Вот где настоящее сосредоточие, вот где ты думаешь только об одном. Ты ни на что не отвлекаешься, не распыляешься. Тебя не озаряют художественные инсайты, ты отдана моменту полностью. Ты ждешь, ты предвкушаешь, ты оттягиваешь, ты прислушиваешься, ты баюкаешь, ты дразнишь, ты стонешь, ты плачешь, делаешь какие-то отвлекающие маневры, замедляешь, убыстряешь, изобретаешь что–то еще, но занята ты только одним, думаешь в этот момент только об единственном. Посторонние мысли тебе в голову просто не приходят.
      Вот точно так же должна ты сидеть и за рабочим столом. Все по КЗоТу, главное организация труда, тогда тебе не потребуются никакие «Болдино» или «Переделкино», тебе работать всегда станет легко. И не будут тебя мучить отсутствие вдохновения, трудные мучительные поиски нужного слова. Слова и мысли как дисциплинированные и аккуратные отутюженные солдатики выстроятся в очередь за талоном на вход и придут сами собой. Ты все извлекаешь из себя, из своего собственной нервной организации и мозга, Бог тут ни при чем, умерь свою гордыню, и научись единственным данным тебе инструментом пользоваться! И помни, что касается ресурсов твоего мозга, то ты их используешь в процентах - не больше десяти...
      К обеду я составила развернутый план и отнесла его в дирекцию.
      С обеденного перерыва нам разрешается уходить из редакции домой и работать вне стен издательства. Это своего рода хитрость начальства, заключающаяся в том, чтобы ненавязчиво подбросить нам лишнее рабочее время. Если ты увлечешься, то вполне можешь просидеть за работой подольше, прихватив и вечерок. Так сказать, скрыто не тарифицированный рабочий день. Полная свобода для творчества!.. Но я на такие штучки не попадаюсь. На встречные планы не откликаюсь. Дисциплина. Дисциплина должна быть во всем. Я работаю только в редакции, и всегда только до пяти.
      К вечеру у меня сделаны первые самые трудные двадцать страниц. Ну и то: надо же задать аптекаря. Чтобы это уже все дальнейшее повествование само вело.
      Останавливаться лучше всего на самом бойком месте, когда хорошо знаешь, что у тебя будет впереди.

4

     Дома мне дверь открывает Таня. Наша няня. Молодая девушка, на восемь лет младше меня, достаточно воспитанная хорошенькая блондинка. Я никогда не боялась брать себе помощниц из молодых, зная, что муж, если ему понадобится, моложе меня и так найдет. Зато от молодой всегда остается в доме какое-то чувство жизнерадостности и приподнятости.
      - Как малышки? – спрашиваю я, и дети уже несутся мне навстречу.
      - Здравствуйте мои красавицы! - обнимаю я их. – Смотрите, что я вам принесла…
      И пока дочки рассматривают заколки и новые платьица, я прохожу в свой кабинет.
      - Полчаса меня не беспокойте. Выйду, и мы будем пить чай.
      Я закрываюсь у себя в комнате, переодеваюсь и, заранее уже настраивая себя на нужное, медленно начинаю то, к чему готовилась, о чем помнила, что держала в уме, всю первую часть дня. И что мудрые древние учили делать каждого смертного в день хотя бы по разу. Но надо признаться, учили они во многом понапрасну. Потому что очень мало кто к их рекомендациям прислушивается. Четверть часа правильной жизни, и вы будете всегда здоровы и счастливы, - говорили они. - Если же вы не можете найти средь дня всего-навсего такую малую толику времени, то, значит, вы не очень хотите правильно жить и быть здоровыми и счастливыми. Потому я и говорю, что учили они во многом понапрасну.
      Выхожу я из своего кабинета как обновленная и полная любви к людям, а уж к своим детям в особенности.
      - Ну, девочки, за стол… Я вам сама положу варенья… Вы слушались няню Таню? Ничего не натворили?
      - Нет, сегодня все хорошо, отвечает Таня за них и обнимает сзади младшую Катюшку. 

      - Завтра с утра мы едем на лыжах. Завтра суббота, помните? В одиннадцать часов папа вас везет в театр, а вечером няня Таня с вами посидит, потому что нам с папой нужно будет уйти. В посольстве будет прием…
      - Мама, а в воскресение? – Спрашивает Настюша.
      - А в воскресение мы дурачимся, воскресение в полном нашем распоряжении. Мы еще завтра днем на счет него решим. Ну-ка, что нам испекла няня Таня? Это пирог. Надо же! Это, надо понимать, нянин дебют?
      - Софья Андреевна, вы меня смущаете. - Таня покраснела.
      Но, тем не менее, пирог вышел вполне удачно.
      - Правда, вкусно, девочки. Что надо сказать няне Тане?
      - Спасибо, Таня.
      - А на французском?
      - Мерси, мадемуазель.
      - А на английском?..
      Когда мы пирог уже доедали, пришел Денис.
      - Всех приветствую! – сказал он, появляясь в дверях столовой. И по тому, как мы встретились друг с другом взглядами, причем, сразу их развели, обоим стало сразу все понятно, а у меня даже сжалась какая-то артерия в груди.
      - Скучали без меня, мои прелестницы? - говорил он.
      И пока он ходил у стола, обнимаясь с девочками, я не вполне слышала его слова.
      - Что вы тут ели? Пирог? Таня состряпала. Молодец Таня, да и вы все молодцы. Какие у вас чудесные мордашки.
      Мы не первый год живем вместе и друг друга понимаем. Он говорит, ходит, но уже соображает, как и что сделать, потому что знает, что мы сегодня до отбоя не дотерпим. И это неважно, чья была провокация, кто это такое подбросил, хотя виновницей в данном случае была я. За работой я подошла, и кстати, как раз на двадцатой странице к эротической теме, и она меня увлекла. И, несмотря на утомление рабочего дня, несмотря на получасовое успокоение после работы, на медитацию, это во мне продолжало жить. В Денисе–то это живет постоянно. Он работает в фотомодельной студии, весь день крутясь в кругу обнаженных и полуобнаженных натур… Так что нам оставалось сосредоточиться на том, в какой комнате есть замок. Выходила опять только ванная.
      - Ну, девочки, я помогу папе переодеться, – сказала я и встала из-за стола.
      Надо было соблюдать максимум тишины. Хотя ванная далеко от столовой и кухни и хотя можно пустить душ. Я вскрикнула только в первый момент, и схватила его за плечи. И чуть не потеряла сознание, есть такое ощущение в самом начале всегда. Но потом успокоилась и взяла его голову в ладони, и, сидя наверху стиральной машины, стала целовать его волосы, пока он стоял меж моих ног впереди.
      - Я тебе купила галстук, -сказала я, лаская его лицо и губами проводя по лбу и межбровью. - Завтра идем в посольство… В посольстве у нас будет задача номер один.
      Он держал меня за бедра руками и слегка раскачивался, молча, не открывая глаз и лишь изредка ища губами мои губы. Или дотрагиваясь ими до моих сосков.
      - Костюм ты наденешь голубой…
      Мне дали новую работу…
      На несколько тысяч долларов...
      В посольстве надо будет обхаживать нового министра культуры…
      Но тут он прижал меня к себе очень сильно, и я застыла без движения, даже забыв на какое-то время вдохнуть, обнимая его за шею и прижимая голову за затылок себе.
      - Милый, как я тебя люблю…
      Не знаю, может быть, это звучит и наивно, и даже как-то по-детски, но что я больше всего люблю в мужчине, так это его задик, попку… Несерьезно, анекдотично, другие любят грудь, соски, бицепсы, силу мышц, ноги, спину, пенис. Я не против пениса и он меня, конечно, притягивает, возбуждает, рождает во мне массу желаний, нетерпение, жадность, алчность даже, но задик для меня упоительнее всего. Круглый, гладкий, упругий мужской задик! Такая это прелесть! А, может быть, это я просто люблю задик моего мужа. Или просто мужа своего люблю. Но когда мои руки добираются до него, я себя уже не помню. Гладкий, нежный, особенно там, где ягодицы закругляются круто вниз, так что ладони сами скользят вслед в эту притягательную прохладную глубину. И хотя я чувствую, что я в этот момент себя отдаю, отдаю сама, распахиваясь вся и прижимаясь навстречу как можно сильнее, в то же время я жадно хочу скататься ладонями, да и всей самой, всем своим существом, с этой гладкой выпуклости, с этой нежной округлости туда, все глубже вниз, в затягивающую глубину…
      Как я кричала в конце, я не помню, слышно или не слышно было снаружи, не знаю. Как бы там ни было, в столовой я появилось с полным самообладанием и безмятежностью на лице. Я уже снова была аккуратно одета и причесана.
      - Вы не скучали без нас?
      На Танином лице ничего не прочитывалось. Видимо, она и не поняла толком. Она слишком молода для того, чтобы подозревать, что такое может происходить у супругов во время совместного с детьми чаепития или средь бела дня, такое ей еще в голову не может прийти.
      - Красив ли папа в этом костюме? – спросила я, когда появился Денис. – Завтра нам в нем идти на задание.
     - Папочка, ты прекрасен! – Закричала Настена, и девочки бросились к нему.
      - Не испачкайте только его после пирога ручонками!.. Похож он на Штирлица, Таня? – спросила я.
      - Денис Андреевич может походить на кого угодно, - смущенно отвела она от него взгляд.
      - Ну, так, школа!.. Театральный институт даром не проходит. Ему завтра надо помочь отвоевать для издательства госпакет. Очень ответственная задача. Предстоит большая борьба…

5

       На бал в посольстве мы с ним ехали не для удовольствия. 
      Раньше в подобное заведение мы бы вообще ехать не сочли нужным. Раньше подобные вещи решались на литературных семинарах или съездах, где люди появлялись, чтобы отметить себя или для того, чтобы добиться каких-то нужных решений или благ. Всегда все решали связи. Но тогда это делалось в убогих каких-то залах пролетарских домов творчества и дворца съездов депутатов от рабочих и колхозников, за столами, без особой щедрости накрытых за народный счет. Сейчас это решается в местах, обставленных с гораздо большим размахом и при большей помпе. В роскошных апартаментах и на богатых светских тусовках на западный манер, за которые платит уже Бог знает кто. Но в принципе-то, все равно всегда народ. Принцип не изменился. Все так же надо найти на каком-то оплаченном народом сборище человека, через которого под прикрытием заботы о государстве решить свой шкурный вопрос. Найти кого-то, чтобы у него одолжиться, или найти кого-то, чтобы ему с процентами дать в долг. Среди массы бесполезных людей, вьющихся теперь на подобных мероприятиях, надо отыскать людей полезных, тоже обремененных теперь ненужными взаимоотношениями и научившихся тоже вести себя по-другому, во многом подчеркнуто отстраненно, фатовато или аристократически чинно, как светские львицы или львы, когда деловая сторона их присутствия на подобных мероприятиях для окружающих как бы и не просматривается, но, тем не менее, именно там все равно и решается большая часть нужных частных, государственных или полугосударственных дел. Совсем не по телевизору они решаются, не на приемах у президента за длинным столом. За которым появляются чугунные морды, будто мучающиеся от зубной боли. И где как бы проводится беседа о нуждах народа. И не в их кабинетах, в которые они тоже заходят лишь в сопровождении оператора телевидения. Дела теперь решаются за барной стойкой, в комильфотной обстановке пятизвездочного отеля, в его банкетном зале, среди светских дам и хороших манер. Среди столов а ля фуршет, сервированных крайне изысканно. На данном сборище и в данном случае нам нужен был министр культуры. Нам нужна была номинация. Мы должны были выиграть конкурс на государственный заказ. Дирекция использовала для этого все средства. В том числе и меня. Когда я заканчивала Литинститут, я сдавала экзамены этому нынешнему министру культуры, став для него любимой выпускницей. Потом он у меня даже в аспирантуре руководителем был.
      - Софа, я не знал, что вы так циничны! – сказал наш новый министр культуры и, выпустив из пальцев ножку фужера, откинулся на спинку кресла.
      - А если бы это стоило сто тысяч долларов, я бы не выглядела столь циничной?
     - Софа, когда вы заканчивали институт, вы были одаренной, чистой, восхитительно красивой девушкой. По признаниям всех тогдашних преподавателей, руководителей семинаров и множества талантливейших мастеров вы были надеждой нашей словесности. Причем, такие отзывы были у мастеров всемирно известных.
      - А потом все эти всемирно известные мастера съехали за границу, чтобы читать там лекции по российской словесности, потому что здесь их кормить перестали и их известность значения уже не имела.
      - Но, во-первых, не все уехали, не преувеличивай. А во-вторых, это же трагедия, что писатели стали не нужны. И что читать люди так быстро разучились. А там они приносили хотя бы пользу, популяризируя, кстати, нашу же культуру.
      - Их культуру. Которая нашей стране стала уже в обузу.
      - Но это ведь не их вина.
    - Согласна. Но не забывайте, что когда я заканчивала Литинститут, это был выпуск, после которого молодые писатели были тем более не нужны, были вообще не востребованы. И у них не было имиджа, чтобы их могли пригласить читать лекции за границей. Так что нам, оставшимся здесь, пришлось осваиваться в новых условиях без учителей и поводырей, и без всяких протекций мастеров. Самим. Ну и нельзя сказать, что мы не преуспели.
      - Да, это надо признать. Преуспели изрядно.
      - Ваша ирония меня не обидит. Ведь я цинична. Это воспитывает в человеке стойкость. Я даже не в обиде на наших старших товарищей, бросивших нас на произвол судьбы. Каждый выживает сам. Им самим жилось не так уж сладко. Что с них взять… Но я не об этом. Я лишь о том, что мы стали другие. Тогда, в то время, все начиналось с нуля. Потребовались иные правила, и мы их приняли. Мы научились, что какую-то часть жизни надо делать публичной, что это полезно, что это приносить деньги. И что время отшельников-кулибиных ушло в небытие. Пожалуйста, часть жизни мы сделали публичной. Понадобилось освоить тусовки, мы освоили тусовки, новый вид общественных игр. От нас потребовалось служить другим людям. Мы стали служить другим людям. Принудили жить в соседстве с бандитами, мы приспособились и к этому. Научились выполнять новый соцзаказ: писать детективы… Согласитесь, что в мире всегда приходится за все чем-то платить. Если хочешь получать и жить, то надо и платить. И мы платили. Это плохо?
      - Как сказать.
      - Но цинично.
      - По крайней мере, откровенно.
     - Кто-то может сказать, что мы детективами развратили страну. Высокотворческие духовные личности, начавшие возвращаться позже из-за границы, когда здесь стало уже не так голодно, а до этого сгубившие страну своим деланно филантропическим творчеством и нежизненной оторванной от реальности философией, будем уж честными и скажем вслед за Варлаамом Шаламовым: своей идеалистической девятнадцатого века интеллигентностью до гибели страну и доведшие, - те так о нас и говорили. Растление народа, развращение, что там еще… Кстати, там были ведь не только детективы. Там был женский сопливый роман, была фэнтези, бандитская проза. Ведьмачество. Но, вот, чего не было, так это действительно нравственной прозы, действительно, нравоучительной прозы не стало. Жизнь разделилась, все определилось по новым местам, каждая вещь нашла себе применение. И кто знает, может быть так и надо, чтобы нравственность ушла в какую-то интимную сферу, и не оставалась в средствах массовой информации, предназначенных лишь давать информацию и развлекать. Не стало искусства с большой буквы, не стало пророков. Учителей. Каждый из которых учил нас на основе своих собственных несовершенств.
      - Я понимаю, ваше поколение должно испытывать обиду на старое. Но согласись, что старые мастера исповедовали добрые намерения.
      - Добрыми намерениями, как известно, вымощен путь в ад… В том, что произошло с нашей страной, во многом их вина. Но Бог с ними. Не будем о них… Вернемся к нашему вопросу. Вот я вам сейчас предложила взятку.
      - Это так называется?
      - Назовем опять вещи своими именами. Это предложение взятки. И это тоже новое, что мы приобрели. Предлагая взятку, я отнеслась к вам как к госработнику. Нормальное теперешнее явление. И стоит ли вам демонстрировать удивление, возмущение, вы ведь тоже вступили в их мир. Вы, заняв пост в государственном аппарате, вошли в лагерь коллаборационистов.
      - Вот уж неожиданный поворот. Оригинальное заявление.
      - Я это так сейчас называю. Раз мы проиграли холодную войну, что ненавязчиво разъясняется и смиренно признается все же всеми вашими государственными деятелями. Даже по телевидению…
      - Да, можно согласиться, мы действительно ее проиграли. Сейчас другое расположение сил в мире.
     - Но раз мы ее проиграли, обязательно должны быть побежденные, и должны быть победители. Ведь так? А победители - это всегда оккупанты. В той или иной форме, но все равно оккупанты. И в какой-то форме наша страна представляет собой оккупированную страну. Так вот, в оккупированной стране правят в государстве либо сами оккупанты, либо работающие на оккупантов коллаборационисты.
      - Все правительство коллаборационисты?
      - Других отбракуют...
      - Я чувствую, что попал в разряд врагов народа.
      - Не считайте, что я высказываюсь эмоционально и вас в чем-то обвиняю. Я ведь циник. Мы друг друга стоим. И потом, я не отрицаю, что вы можете пытаться сделать что-то даже и полезное для страны, положительное. Правда, попытки эти бессмысленны… Например, попробуйте потратить на развитие страны лишние нефтедоллары, которые ваши правители назвали стабилизационным фондом и отправили в одну из стран победителей, - вам не дадут. И главное, ничего даже вразумительного в объяснение вам не скажут… Вас жалко, конечно. Всякую несуразицу приходится нести, чтобы оправдаться. Но жить хорошо хочется. Это нам понятно.
      - Вы не представляете всю сложность обстановки в мире. Есть определенная тайная дипломатия. Международные коалиции, скрытые ходы, ложные шаги, неявные ловушки…
      - Почему? Отчасти представляю. Информацию сейчас не удержишь, она расползается везде. О подобных вещах знают не одни правители. В какой-то степени управляемый народ знает тоже. И поэтому за коллаборационизм вас не винит. Да, признаем, что у нас коллаборационисты. Ну, а с чего мы взяли, что должно быть иначе? Или, может быть, когда-то иначе было? Да , скорее всего, и не было… В такой ситуации наша страна, по моему, уже тысячелетие, по крайней мере, всю нашу письменную историю, живет перманентно то без коллаборационистов, то при них, а может, и все время под ними, работающими то на варягов, то на татар, то на поляков, то на шведов, на англичан, на немцев, на каких-нибудь еще засланных выскочек… Я думаю, большую часть времени мы все же живем под коллаборационистами. И нельзя же сказать, что жить невозможно. Приспособились. Ничего, выживаем. Наверное, это и есть самое главное. Чтобы жил народ. То есть мы. Не вы, правители, а мы. И чтобы жили физически. Нравственность – это ваша прерогатива. Берите ее. И давайте вы будете оценивать жизнь народа с нравственной точки зрения, будете воспитывать его, этакое разделение труда, а мы будем просто жить, зарабатывать деньги любым путем, даже безнравственным, чтобы растить детей и поставлять физически вам то народонаселение, которое вы будете воспитывать нравственно.
      - Софа, вы все же страшно милы…
      - Я даже для себя такое утешение придумала. Извините, увлеклась… Давайте сохраним в теперешней ситуации хотя бы русский язык. В любой его самой дегенеративной сленговой форме. И уже только за это наше потомство скажет нам спасибо. Потому что будет русский язык, будет и Россия. Берете сто тысяч долларов?
      - Нет, не беру.
      - Я понимаю, что вы хорошо ко мне относитесь, и вам неловко. Но сейчас мы вступаем в сферу игры. Я к вам обращаюсь как деятелю, я вас пытаюсь подкупить как деятеля, а такая практика в ходу. Нам этот госзаказ очень нужен.
      - Софочка, единственный просчет в вашей стратегии – это неверная тактика.
      - Поверьте, я вас тоже уважаю, и чтобы вас окончательно не разочаровывать в себе, как в представителе нового поколения, скажу, что не до конца и во всем я столь уж непоколебимо цинична, отчаянно, одним днем, я тоже не живу. Я вот, говорю вам все это, а внутри у меня остаток остается. То, что вам нравилось в свое время, остается во мне все равно. Об этом говорит хотя бы то, что я, например, взяла сюда с собой своего мужа. Который нас специально оставил, дав нам без свидетелей поговорить, и бродит сейчас в отдалении, поглядывая время от времени на нас, и ждет. Вон, видите, он у бара стоит?.. Я помню, что я вам нравилась, но чтобы не разыгрывать эту карту, я вязла его с собой специально. И откровенно говорю, что не хотела бы поступать иначе… Я хочу оставаться верной, я патриархальна в той нравящейся вам глубине, и поэтому хотела бы, чтобы вы взяли именно деньги… Я консервативна, и хотела бы ею и оставаться.
      - Софа, я благодарен вам за признание. Чтобы отплатить вам той же монетой и доказать, что и у меня что-то есть в глубине, я вам сейчас торжественно обещаю, что заказ этот у вас будет. Я вашему издательству отдам его без конкурса и бескорыстно.
      - Нет, не надо. Я ведь все делаю специально. Я же циник. Я специально включила и использую нравственный момент. Возьмите деньги. Пожалуйста.
      - Я уже решил. На этой неделе я вам все устрою...
      - Вы меня одолжите своим бескорыстием, и я буду чувствовать себя неловко. Возьмите деньги.
      - Но тут я уже ничем вам помочь не могу. Моей тихой радостью будет то, что, одержав победу в этом нашем с вами поединке, я придерживался дозволенных правил игры.
      - Знаете, если я сэкономлю, кроме гонорара, мне пойдет половина сэкономленных средств. То есть пятьдесят тысяч долларов, эти договоры у нас выполняются неукоснительно. Давайте, разделим мои комиссионные пополам.
      - Софа, вы смешная девчонка. Я вас все равно люблю. Я переживу потерю двадцати пяти тысяч долларов. Заказ я вам устрою. Теперь позовите вашего мужа, я хочу поздравить его с таким приобретением, как вы.
      Заиграл оркестр, включились софиты.
      - Друзья, - засуетился какой-то остряк-телевизионщик, - Подняли лица из тарелок. Съемка для народа. На вас смотрит вся страна. Запись покажут в 21 час в программе «Вести». Вооружились улыбками, мужчины ухаживают за дамами, оркестр, конфетти!..


Глава вторая

1
                                                                                   Армагеддон

     На шестнадцатый год со дня вступления в силу нового земельного кодекса, ту думу, которая приняла его, расстреляли практически полностью. Оставшиеся офонарелые патриоты постаралась достать всех из думского состава того созыва, начиная с тех, кто задержался с отъездом из отечества, и кончая теми, кто по неосторожности решил вернуться дооформить, скажем, документы на какой-нибудь бывший в их собственности дом. Их уничтожали везде, не взирая на возраст, на упорство в своем мнении или раскаяние, на улице, в учреждениях, в общественном транспорте, дома в семье. Но это мало уже что меняло, потому что власть в стране к тому времени уже взяли «маски», и деятельность патриотов во многом была уже просто агония, на которую новые, спрятавшиеся за это выдуманное название, властители смотрели сквозь пальцы, поскольку подобные разборки приводили к убийству только своими же своих.
      Никто не знал, откуда появились эти люди. Поначалу, и еще задолго до принятия злополучного кодекса, их прозывали «черными масками» и встречали лишь где-то в таежной зоне Сибири, на крайнем Севере или на Дальнем Востоке, в районах нефтяных и газовых месторождений, в труднодоступных районах горных местностей, богатых полезными ископаемыми, где, закрыв лица масками, они охраняли отошедшие новым собственникам малонаселенные, но очень большие по площади, территории. Их видели на границах, обозначенных столбами со щитами «Опасно», через которые местным людям было запрещено переходить. А поскольку это были глухие места, тайга и медведь хозяин, очевидцев, побывавших по ту сторону границ и способных рассказать, что там делается и как выглядят эти люди без масок, а так же и свидетельств бесед наших людей с ними, не было. На «материк», в обжитые районы, доходили лишь смутные слухи о том, что на всех существующих и идущих дорогах туда стоят какие-то люди с автоматами и в черных масках. Если на счет масок говорилось до какой-то степени достоверно, то вот об автоматах упоминалось по ошибке. Это оружие автоматы напоминало только издали, с большой долей приблизительности. Но то были не автоматы, это было, видимо, какое-то совершенно новое слово в вооружении, фантастически нового поколения оружие, силу которого на себе из здравствовавших свидетелей не испытал никто.
      Потом они стали появляться в таежных поселках. Все так же в черных масках и при оружии. Местный люд взирал на них с величайшим изумлением. Они проходили по поселкам, не вступая ни с кем в контакт, чаще всего они шли напроход, но иногда останавливались, чтобы сделать какие-то замеры или пометки в геодезической съемке. Вели они себя не сказать беззастенчиво, но как-то по-хозяйски уверенно. Об этом еще успели написать газеты, и общественное мнение всколыхнулось, потребовало ответа от губернаторов, но те ответили уклончиво, смущенно и даже беспомощно. «Издержки вступления страны в ВТО», - объяснили они. И приняли какой-то закон о запрещении во избежание международных конфликтов задерживать «маски» органами милиции.
      Поэтому, когда они появились в городах, люди были уже к их появлению подготовлены. Они разглядели, что и маски – это только видимость, одно название. На самом деле на головах у них были особого рода шлемофоны, содержащие в себе наушники и, видимо, какие-то средства автономной ориентации на местности и в то же время шлемофоны эти закрывали и защищали всю голову, а спереди переходили в тонированный снаружи черным светопроницаемый щиток. На плечах всегда угадывались что-то вроде бронежилетов. Но в любом случае внешность их под этой «спецодеждой» никаким образом не могла быть распознана. Они появлялись группами, редко по одиночке, чаще на бронетранспортерах неизвестного производства и без опознавательных знаков. Куда они двигались, что имели своей целью, никто не знал. В конфликты они не вступали, общения с собой не поддерживали. Но транспортные средства у них были оснащены всеми приборами навигации, радиолокации, спутниковой связи. И чьими спутниками связи они пользовались тоже оставалось тайной.
      Тем не менее, они сосредотачивались на участках, обнесенных колючей проволокой и обозначенных «Собственность комитента», в изобилии появившихся около городов. Они уходили в глубь этих территорий, как-то там дислоцировались, а надо сказать, что эти отошедшие очередным новым хозяевам участки к тому времени были тоже далеко не малые, и потом туда начинали стекаться люди. Из наших людей лица кавказских национальностей, бывших среднеазиатских республик, а так же китайцы, пакистанцы, индийцы, филиппинцы, в общем, весь разномастный ищущий работу азиатский люд. Местных кадров они даже и не брали, не приглашали, не использовали. Да и, видимо, не было смысла приглашать, потому что те люди работали там от зари до зари, питаясь и живя безвылазно на их территории.
      И вот эти-то привезенные издалека люди начали строить. Заводы, фабрики, карьеры, сложные высокотехнологичные производства. Что строили, поначалу никто не знал, иногда выбиравшиеся все же из отведенных им зон гастробайтеры тоже мало что толком рассказать могли, даже если и были в состоянии объясниться на русском, они могли ответить только за свой участок. Общий великолепный вид стал проявляться только впоследствии, со временем.
      Начали они с сырьевой базы. То есть сырьевую промышленность в стране они начали делать тоже свою, полностью обходя отечественную. Они даже электроэнергию местную практически не использовали, в основном, обходясь для своих ТЭЦ газом, извлекаемым из своих же, тоже ими же выкупленных, скважин. Но выстроили, тем не менее, они седьмое чудо света, красавцев, созданных по последнему слову науки и техники, каких на этой земле еще не строили никогда. Чудо автоматизации и высоких технологий.
      Власть взяли они тоже до элементарности просто. Поскольку к тому времени свои власти некомпетентностью и бездарностью себя уже полностью, до невозможности, до одурения, до осатанения, скомпрометировали, и поскольку и сельскохозяйственная земля уже почти вся стала принадлежать им, они просто взяли власть и все.
      И никого уже не стало удивлять, что на телевидении появились люди в масках. Поначалу еще дети выказывали определенный испуг и недоумение, но потом и они привыкли, и легкие, закрывающие лица вокруг глаз, скулы и нос маски вошли в обиход, в лексикон и в каждодневную реальностью.
      Никому не было известно, на каком языке они говорили, какой принадлежали национальности, закрадывались в голову мысли даже: а люди ли они вообще, - потому что никто никогда и не слышал их речи, обращались к людям они только через толмачей-переводчиков, вечно вьющихся вокруг них и прочитывающих их мысли с дисплеев компьютеров. Хотя, конечно же, было очевидно, что это все равно люди.
      Первое, что они сделали, когда пришли к власти, это убили бандитов. Удивительно, как просто оказалось это сделать. Бандиты, привыкшие уже жить совершенно свободно в этой стране, которые пронизывали все государство сверху донизу, сначала удивленно и оторопело, не веря происходящему, взирали на поредение своих рядов, а когда очнулись и начали предпринимать какие-то ответные действия, было уже поздно. Оружие масок просто превращало их в кучку пепла. Таким образом, с мафией в стране было покончено.
      Потом они распустили весь государственный аппарат, и все бывшее правительство съехало за границу. И ко всеобщему удивлению опять для всех стало ясно, что все в правительстве, оказывается, об этом давно знали, догадывались, о каком-то подобном варианте давно имели представление. Стало также очень понятно, почему в руководстве никто и не наказывал друг друга за вопиющую безграмотность в руководстве, преступные ошибки и халатность, и почему состав государственных людей, в принципе, не менялся в течение десятилетий, кабинет только перетряхивался, и те же самые люди, меняясь лишь местами, продолжали на ответственных местах сидеть. Предвидя будущее, ждущее страну, все они понимали так же, что бессмысленно с кого-то требовать за допущенные и неизбежные в сложившейся ситуации ошибки, и что на месте козла отпущения мог быть из них любой, и никого ни за какие ошибки ответственности не нес. Точно так же стало ясно, почему не развивались наука и образование, культура, почему государственные люди все так беззастенчиво воровали и брали взятки миллионами долларов, заодно и покрывая чиновников, ворующих на любом управленческом уровне, совместно с ними, расхищая до половины государственных бюджетных средств, отчисляемых на развитие народного хозяйства, - потому что знали: страну не сохранить. И какая разница, если стране все равно суждено погибнуть, куда уйдут деньги, если всем деньгам все равно предстояло обратиться в пыль, почему бы не отдать их хотя бы в нужные руки, где они могут принести пользу. Будет хотя бы на что жить их собственным потомкам, поскольку всем соплеменникам в будущем все равно предстояло, как вечному Жиду, скитаться без конца по чужбине. Не все они, в отличие от бандитов, были такие злодеи, только и мечтающие погубить собственную страну, многие даже искренне любили свою родину. Понимая, что без нее они навсегда, на вечные века, вместе со своей историей, обычаями и национальным своеобразием, растворяться в иноплеменной массе, но они были ближе к тайне, к плану, к первоисточнику и понимали всю обреченность даже попыток изменить ситуацию к лучшему. Потому и воровали, и сидели на чемоданах, сидели на чемоданах, ждали часа, и воровали уже в фантастических размерах. Некоторые из них время от времени даже что-то предпринимали, чем привлекали к себе пристальное внимание, вернее не к себе, а к тем катастрофическим неудачам, которые обязательно постигали все их начинания. Это было как воевать с ветряными мельницами… Понятно так же стало, и почему никто из зарубежных инвесторов не вкладывал деньги в местную экономику, и за несколько десятков лет никто не построил в стране существенного и серьезного ровным счетом абсолютно ничего. Вдруг открылось, что, оказывается, все знали во всем мире, все отдавали себе отчет в предстоящем, в неведении пребывал только сам местный народ.
      Взяв власть, они разделили страну на несколько то ли штатов, то ли протекторатов, поставив во главе каждого кого-то из своих людей, и начали набирать руководящие кадры. Даже по пристрастиям к какому-либо национальному составу нельзя было определить их собственную национальную принадлежность. Потому что никакого пристрастия к какой-либо нации в их выборе не было, они с успехом могли использовать европейцев, азиатов, американцев, африканцев, не был включен в список только сам коренной народ. Единственный, кто не мог участвовать в их жизни. Для него, скомпрометировавшего себя пьянством, нерасторопностью, воровством, безнравственностью, непрогнозируемостью, завиральными идеями и неправильными политическими системами, в их программе не находилось места.
      И местное население стало постепенно исчезать. Кто побойчее и пообразованнее вслед за государственными служащими съехали на Запад, последние сельчане затаились в совсем уже опустевших деревнях, закопавшись в свои оставшиеся сотки, пьяницы спились окончательно, пенсионеры, оставшись без пенсий, тоже ушли раньше положенного в небытие, идеалисты-патриоты мощным потоком пополняли ряды алкоголиков, женщины ушли в проститутки, вдовам стало не от кого рожать, детей в силу отсутствия социальных программ, стало некому учить, самые подонки, подвизаясь на стезе толмачей-переводчиков, зарабатывали на жизнь шпионством и стукачеством, выявляя последних умников, остававшихся в живых, которых власти отряжали на работу за границей. И жить напряженной деятельной жизнью в стране оставались только остатки военных. Которые за невозможностью противостоять «маскам» занималась сведением счетов со своими. Но эти хоть сопротивлялись, за что мировым сообществом были сразу поставлены на один уровень с террористами.
      Впрочем, было еще одно пацифистское движение: «народный фронт»…

2

      Мы стояли в пробке на выезде на Ленинградку.
      - Денисик, вполне может статься, что мы скоро сможем дышать полной грудью. Если еще и на Буккера придется работать, у нас будет на что закончить наш загородный дом… Помнишь, как мы мечтали, чтобы с детьми круглый год жить на приволье. Неужели это может осуществиться?.. Ты знаешь, в глубине души я обывательница, каких не видал свет. Я иногда мечтаю, как буду давать вам ягоду. С грядки. И шпинат. И помнишь, как мы каждый раз хотели родить Никитку?
      Высади меня у метро…
      В издательстве первое лицо, какое я увидела, это был финансовый директор:
      - Слушай Софа, такие деньги тебе страшно выписывать. За три месяца ты огребла шестьдесят тысяч долларов. Не много? А если это станет правилом?
      Глеб Павлович, я же первый специалист. Вы меня должны ценить.
      - Я хотя бы не буду говорить в отделе. А то будут нездоровые интересы.
      - Я поденщица. Я получаю за труд. Мне не стыдно.
      - Кстати, твой «Аптекарь» пошел. На очереди у тебя «Маски». Частности мы еще уточним.

      Товарки мои по отделу, соседки по кабинету - шустрые молодые девчата. Мне всегда приятно побывать у них. До работы еще пять минут и я захожу к ним в хорошо обставленный кабинет, в котором явно чувствуется присутствие молодых разудалых женщин. Мало того, еще и присутствие исключительно женщин, с этими их женскими шуточками и штучками, которые у них валяются везде, в виде заколок, предметов косметики и фотографиями на стенах особ мужского пола.
      У них коллективный подряд, пишут они бригадой. Я не люблю работать бригадой. Я одиночница. Но знаю, что некоторым нравится, и у некоторых получается действительно очень хорошо. Зато в бригаде работать весело. И кофе хороший всегда, и печенье, и юмора и смеха хоть отбавляй.. Журналы новые. Сплетни.
      - Пустите погреться, - говорю я.
      - Заходи, отщепенка, – отвечают они. - Говорят, опять обломала нашего финансового директора на кучу долларов?
      - Уже настучали. Девчонки, мне же надо кормить детей.
      - Да ладно, мы не в претензии. Как у тебя дела со стройкой?
      Девчонок трое. Это у нас бригада номер один. Отдел женского романа. четыре десятка позиций в год. Три серии. У них одно на всех имя Ася. Действительное имя. Не псевдоним, не бренд. Удивительное совпадение, потому что имя достаточное редкое. Я их зову Ася, Бася и Вася. По первым буквам алфавита, чтобы хоть как-то различать.
      - Я думаю, в общем, закончим в этом году. Можете приезжать к нам на субботу-воскресение.
      - Бассейн будет?
      - И бассейн и баня. Я вот хочу предложить еще директору открыть там филиал.
      - Чудненько! Потом можно переместить туда все издательство, – говорит Ася.
      - Да, по-хорошему, давно надо было нас поселить в Малеевке, - вздыхает Вася.
      - Могли бы уж раскошелиться, сняли бы там пару коттеджей или подъезд, - продолжает фантазировать Бася. – Воздух, природа, покой. Дубовицкая со своим мужским гаремом работает там каждый год.
      - Красиво размечтались, - опускает их Ася на землю. - Им же надо нас пасти, чтобы мы, не дай Бог, не завели с кем-нибудь интрижку.
      - Софа, знаешь, - энергично вступает Вася, - они ревнивы как Отелы. Они завели на нас досье. Экономят наш сексуальный потенциал, чтобы наши либидо полностью реализовывались в русле ими навязанного нам литературного процесса.
      - Но вы же полдня свободны.
      - Софа, разве это свобода? Во-первых, с утра надо отмечаться. А во-вторых, хорошо, если мы можем раскидать каждой по главе. Ну, а если так не получается… мы же и дома по двадцать раз звоним друг другу по телефону, мы же отравляем друг другу жизнь! Предположим, я в интересной ситуации, так нет, звонит подруга и говорит, что тут можно использовать Бернарда Вербера. И я не могу послать ее никуда, потому что меня это тоже интересует, и мало того, я даже сразу возбуждаюсь, причем, в ненужном плане, у меня начинают сразу выстраиваться мысли, мы ведь думаем все время одно… А она может позвонить и в двенадцать, и вообще ночью… Это, ты полагаешь, жизнь?
      - Девчонки, вы просто жадничаете. Сократите свою работу. Вы и так самая высокооплачиваемая и продуктивная группа. Не загоняйте себя в цейтнот. Это все самоэксплуатация, старо как мир.
      - Конечно, ты права, - вздыхает Ася. - Жду не дождусь отпуска…
      - Уедем в Испанию. . –продолжает Бася. – Или в Грецию.
      - Зароемся в песок!.. – добавляет Вася.
      Вид у них у всех троих мечтательный…
      Звенит звонок.
      -Спасибо за чай, хитрюжки. Берегите себя. Не перенапрягайте. Иначе в отечественной женской прозе будет большой пробел.
      Иду к себе.
      Девчонки увлекающиеся, еще не обжегшиеся, ненасытные. И даже не сколько до денег, сколько именно до работы. Да и то, когда они видят, что после брошенного ими клича в какой-то из их книг народ начинает писать на заборах что-нибудь типа «Аве, Христос!» или когда после создания и обнародования образа твоей героини в обиход входят ее костюмы, выражения и слова. А после любовного романа два года в моде во время полового акта красивый прогиб спины. Когда видишь все это, когда привыкаешь к тому, как управляются тобою люди, толпы людей, с одной стороны, начинаешь к толпам относиться пренебрежительно, особенно если ты совсем молод или молода, а с другой стороны уже и не можешь себя остановить. Ты как одержимая, ты заражаешься врученной тебе над людьми властью на самом деле…
      …Спокойнее, - я вхожу в свой кабинет и включаю все свои приборы. – Во всем должно быть спокойствие. Всегда нужен критический взгляд на себя и на мир. Во-первых, искусство заразительно, - записываю я на всякий случай в папку для отстоя, вдруг где-нибудь пригодится, - и ты зачастую поддаешься внушению через него точно так же, как все остальные эти, казалось бы, презираемые тобою толпы. Кто бы ты ни была, ты еще всегда и простая домохозяйка, этого в себе никому не искоренить. Всегда попадаешься на чужие крючки. На то и средства массовой информации.… А во-вторых, твоя власть над людьми - все это во многом фикция. Самообман, гордыня. Вся твоя власть происходит не от тебя, а за счет рутинной деятельности по разработке, в которой принимаешь участие и ты сама. А что до твоего творчества, то во всем этом его не больше 0,000 процента. Наше мудрое начальство специально заставляет самих авторов принимать участие в раскрутке, чтобы люди на деле видели, что от чего. Чтобы смиряли свою гордыню, не возносились слишком. Не теряли работоспособности и не сходили с ума. Тут им надо отдать должное, придумано умно. Все эти проумэйшн, наружные рекламы, презентации, в которых принимают участие специально подставленные и тобой подобранные лица. Клубы любителей твоей героини. Написанные тобою же в газеты хвалебные, или, наоборот, для оживляжа, разгромные критические статьи, которые печатаются обязательно, потому что размещение их везде проплачено. Мнения библиографических отделов толстых журналов, критические статьи литературоведов. Взятки при утверждении премий, деньги на создание общественного мнения, купленные тиражи. Цинично открытый расклад продвижения каждой из книг: затраты на них, количество задействованных людей, общий тираж, прибыль, полученные моральные выгоды.
      Когда все это сопоставишь и вычленишь, так становится хорошо, и начинаешь думать о строительстве загородного дома….

      Эх, какую мы себе дачку сделали под Воскресенском! – продолжаю я валять уже в другом направлении. - Это был наш первый опыт, и поэтому, пожалуй, он и памятен больше всего. Какие там были места, как там было хорошо летом! Если бы не было так далеко, если бы можно туда было ездить ежедневно и зиму, мы бы ее никогда не бросили… Мы ее сделали почти своими руками. По крайней мере, принимали участие абсолютно во всем, в отделке, покраске, Денис даже какие-то плотницкие работы вел. Называли мы ее «кораблик». Видная далеко с шоссе, сбоку от поселка, на открытой местности, на отшибе, с огромным участком. Построенная из кирпича в три этажа. И хотя лестницы были крутые и не слишком изящны, первый блин комом, и площадь, по сути, пустяковая, но когда после заката солнца из далеких, теряющихся в перспективе пространств лугов, покрытых травостоем низин и от поймы реки Нерской начинал подниматься туман, а потом находил на нас, мы с Настюшкой, Катя тогда была еще маленькой и спала в своей комнатке, сидели на ступенях в эркере лестничной клетки на уровне третьего этажа, где был сплошной стеклянный витраж, не зажигая света, и смотрели сверху на приближающуюся к нам издалека сплошную белую волну. Она «ударяла» в нос нашего «корабля», обтекала дом внизу по наружным стенам, а мы с сверху наблюдали, как клубятся внизу все подходящие и подходящие косматые валы. В то время как пространство лугов перед нами вдали становилось совершенно белым, и торчали из этого молока только верхушки отдельно стоящих деревьев…
      Мы поменяли эту дачку на участок под Одинцово. И вот уже застраиваем, и скоро уже достроим до конца. Тут можно будет жить круглогодично, и даже дети в порядочную школу смогут ходить.
      В девять тридцать, как всегда, я вхожу в свою работу…

3

     - Софа. - Пытался вразумить меня финансовый директор.- Ты должна выйти на бестселлер.
      У них считалось, что настряпанный мной проект с условным названием «Армагеддон», возникший у меня после очередной проведенной работы с частными сайтами, общение с сетевыми авторами которых всегда приносит массу полезного, может стать убойной темой.
      - Если его закрутить пожестче, назвать, скажем «Исход» или по-твоему: «Армагеддон» - и вовремя выставить, мы можем продать тысяч триста. Подачу мы организуем.
      - Павел Андреевич, ну не лежит у меня душа. Я не знаю, что с ним делать, отпало желание.
      - Софа ты профессионал, странно от тебя это слышать, напряжешься, у тебя там все уже есть. Только разработать.
      - Павел Андреевич. Я ведь вас не подводила. Слишком сложно у меня с темой. Я думаю, что она идет в разрез с моей теперешней задачей постройки дома. С землей, которую мы сейчас покупаем. По-моему, все в этом. Глупости, конечно, и личное, но на мне текст очень сказывается. Он лишает меня энтузиазма. Мне не хочется его писать. Вот можете поверить, не хочется!..
      - Это как-то для меня даже нонсенс…
      - Павел Андреевич, у меня, знаете, есть такое предложение. Давайте мы передадим проект в женский роман. Трем Асям. Они справятся. Диалогами я помогу.
      - Но у них же другие серии. Бабские бредни.
      - Господи, они могут все.
      - И тебе не жалко?.. Это же твой хлеб.
      - Я готова отдать. Лишь бы отвязаться. Пусть поработают на отдел.
      - А ты уверена, что их потом не разнесет? Ведь мы будем делать успех.
      - Это уже ваша задача. Придумаете что-то, проведете беседу, устроите воспитательный момент, наконец. Но им все равно надо пробовать свои силы. Им же и дальше работать. Кстати, и одиночников у нас не пруд пруди. Я к осени опять уйду в декрет. И тут могут возникнуть бреши.
      - Ладно, это-то мы устроим. О девочках я тоже подумаю. Но твоя бессребренность меня настораживает. За идею тебе только пять процентов.
      - Павел Андреевич, я даже и этого не возьму. Я интуитивно чувствую, что вся возня с текстом плохо сказывается на моем будущем ребенке.
      - Ты уже в экстрасенсорику ударилась?
      - Но ведь дети же…
      Шеф откинулся на спинку стула.
      - Все хотел спросить, сколько же ты их хочешь родить?
     - Вы, знаете, у моей прабабушки по линии отца, жены достаточно обеспеченного человека, Ивановского промышленника, было десять детей.
      Шеф расхохотался.
      У него даже слезы выступили на глазах.
      - Софа, милая, когда я гляжу на твои бедра, у меня возникает только одно единственное, и жгучее, желание: родить ребенка. Дай я тебя поцелую… Говоришь, в этой прелестной стройной фигурке, этой колбочке, прикрытой жакетиком, опять кто-то есть?..
      Я подставила ему щеку. Но он поцеловал меня в шею, а когда я выпрямилась, на несколько мгновений приложил ладонь к моему животу.
      - Знаешь. Ты удивительная женщина. Никогда не меняйся. Я так тебя люблю. Если у тебя когда-нибудь что-то случится в жизни, можешь всегда на меня рассчитывать. Твоим десятерым детям я всегда помогу…
      - Андрей Павлович, надеюсь, что ничего не случится. Но, тем не менее, спасибо. Я ваше участие ко мне всегда ценю…

4

     В издательстве я по большей части веду раздел, так называемой, интеллектуальной прозы. Серии…………. Поэтому мне многое прощается. Вольность в заказах, большая заработная плата, декретные отпуска, любая форма работы и согласуемые со мной сроки. В принципе, даже определенная капризность, которую я, правда, стараюсь не проявлять, хотя возможность ее для меня зарезервирована. Как для всякого приносящему предприятию большую прибыль работника. Если уж по настоящему в терминах медиа-бизнеса, в котором я подвизаюсь, надо уж определиться с названием той сферы, в которой я задействована, то в издательстве я - звезда. Без преувеличения. Надо признать откровенно, не жеманничая, без ложной скромности. Среди текстовщиков я на самом первом счету. Я помогаю издательству зарабатывать хорошие миллионы.
      Интеллектуальная проза – это самый трудный жанр. Который не каждый может потянуть. Поневоле причисляешься к элите.
      Весь вопрос в том, как обозначить элиту этого текстового персонала, к какому классу отнести, к элите пролетариев или элите буржуа, или элите какого-то промежуточного сословия? В какой части синонимического ряда себя расположить: автор, творец, художник, писатель, имитатор, компилятор, беллетрист, текстовик, переводчик? Среди каких синонимических гнезд ты являешься звездою?
     Вот в чем главный вопрос. От решения этого вопроса, в принципе, зависит абсолютно все в твоей жизни. И либо ты живешь, живешь как человек, и можешь радоваться жизни, радоваться утру, испытывать удовольствие от каждодневных достижений и побед, искренне любить и точно так же искренне быть любимой, рожать детей и находить в этом огромное удовлетворение, испытывать за свою жизнь гордость, находить подтверждение правильности своей жизни во всем окружающем и во всех вечных вещах – либо ты уже не живешь и себе не принадлежишь, а вечно гонишься за какою-то позолоченною, мерцающей пустотою, называемой славою, не замечая уже ни маленьких радостей, ни утренних заморозков, ни нежной кожи ребенка, ни издающей прелый запах осенней листвы…
     В нашем положении помогает еще то, что ты не видишь своей фамилии на обложке. Это очень полезная вещь. Ты можешь продолжать нормально жить и нормально работать. Принимая признание и уважение лишь сотрудников в стенах своего издательства. Но не ровен час оказаться за его стеною…

     Иногда я сочувствую актрисам. Которые в любом случае обречены вести эту внешнюю жизнь и всю жизнь вести, может быть, и не осознаваемый ими, но нескончаемый спор с собой. Спор внутри себя за собственную личность.
     Мне сдается, одна Грета Гарбо могла бы объяснить это на понятийном уровне.. Самая легендарная, самая популярная киноактриса первой половины двадцатого века, зачинательница всей, можно сказать, эпохи кинозвезд, вся жизнь которой, за исключением очень короткого периода обнаружения себя перед миллионами в качестве красивейшей женщины и в качестве фантастически талантливой магической актрисы, что и дало ей мировую славу, а режиссерам неизменное желание снимать ее в течение еще многих десятилетий после того, как она ушла из кино, - вся жизнь ее была посвящена обдумыванию открытого ею для себя феномена и трудной попытке возвращение себя к самой себе. До болезней, до изоляции себя, до скрывания своего лица и попыток изменения внешности, до бегства от людей, до осознания результата своей славы, заключающегося в полном моральном и даже физическом одиночестве, даже в самые продуктивные звездные годы. До нервных срывов, до… Но, тем не менее, это была героическая борьба, борьба за то, чтобы отстоять себя, вернуть себя себе, в свое время все же опомнившейся.
     Эти шлюшки, дорвавшиеся с кошачьей откровенностью до желанного редкого кусочка мяса и заполняющие все кинематографические шоу, все подиумы и киностудии мира, все обложки модных журналов, кинофестивали и торжественные получения Оскаров, все эти звезды теперешнего кино, не испытывающие от своего положения никакого дискомфорта, не показатель и для рассуждающего человека (тем более, для компилятора интеллектуальной прозы) не интересы. Потому что то, что они делают, это не есть жизнь. Это какой-то эрзац, это что-то невнятное, что-то фантастически глупое, рабское и даже дьявольское. Какое-то наваждение. И люди там не люди. По крайней мере, там уже перестают ими быть. Если и были ими. Даже вместе с их концертами в окопах у солдат, филантропическими акциями помощи голодающим детям всего земного шара и работой под объективами телекамер сестрами милосердия. Меня всегда задевали, настораживали, пугали драмы всех звезд без исключения, всех тех, кто задумался и не смог от этого уйти. Кто был той жизнью раздавлен. Это всегда было для меня сильнейшим предупреждением…
     Мало кто их них не спился. Мало кто не кончил жизнь разного рода самоубийством. Мало кто готов был в конце жизни заявить, что он правильно прожил жизнь. И что он ею доволен. Ни одна жизнь не сложилась по исконным правилам, я уже не говорю, по религиозным канонам. Все они что-то теряли. Как Мерлин Монро, как Элизабет Тейлор. Грета Гарбо знала и могла бы сказать, что именно. Все они теряли свою свободу.
     Грета после ухода из кино прожила еще 50 лет. Такой же замечательной, талантливой и красивой. В войну она участвовала в реальном антифашистском движении, не в патриотическом воодушевлении солдат на фронте демонстрацией своей внешности, не в посильной киношной звездной работе «на победу», а в настоящем партизанском движении, с риском для жизни выполняя какие-то задания, и даже спасла от смерти до потери сознательности испуганного, дрожащего за свою жизнь и пускающего от страха слюни, попавшего в западню Гестапо знаменитого физика Нильса Бора. Вела настоящую, взаправдишную, а не киношную жизнь. Жизнь не придуманную, жизнь истинную… Дожила она до 86 лет. Но у нее была, на мой взгляд, своя трагедия. У нее не было детей.

     Издательство – это мой неприступный замок. Пока ты за его стенами, слава, это искушение, тебя минует. И ты на автора, на своего подставного двойника, можешь тоже смотреть со стороны, как через стекло, и тоже, того, подставного, дергать за ниточки, наблюдая за взаимоотношениями этой марионетки с толпой. В то время как в другой ситуации, будь ты сама там, по ту сторону стекла, за ниточки кто-то, а, скорее всего, толпа, дергала бы тебя…
     В Грете Гарбо была борьба. Она все понимала.

5

     Но какая бы ни была надежда издательства, звезда звездой, а в курительной, куда я зашла, чтобы передохнуть в кресле после обеда… а надо отдать должное дирекции: курительная у нас это оазис, сказка, это настоящий рекреационный зал, терапевкабинет с полным набором предметов для расслабления и отдыха, где есть и тренажер, и душ в дальнем отделении, кофеварки, посуда, удобные кресла под картинами на стенах, ваза с ежедневно обновляемыми цветами, журнальные столики, кондишн, пепельницы, она и комнатой приватных переговоров еще может быть … Так вот в курительной меня, тем не менее, звезду, как распоследнюю девчонку, подкараулив одну, зажал в углу, пробравшийся к нам с третьего этажа Сережка Рыжов.
      - Ты почему меня избегаешь? – пыхтел он мне в ухо. – Почему не отвечаешь на звонки?
      - Ну, я же замужем, Сереженька. - Сказала я, уперевшись все-таки для острастки ладонями ему в плечи. - Шестой год уже, как тебе известно.
      Но он, прижав к двери всем телом, уже держал меня как клещами. И отпускать не думал.
      - Ничего не хочу знать. Я уже вторую неделю вернулся из командировки и не могу даже до тебя дозвониться…
      - Сережа, золотко, но это же все бессмысленно. Ну, зачем заводить опять этот разговор?
      - Ты же знаешь, как я тебя люблю…
      - Боже мой, ну и что же теперь делать? Ну, опомнись, возьми себя в руки.
      - Я был дурак тогда, десять лет назад.
      - Мы оба были дураки. Милые дураки с самого детства. Но зачем ворошить прошлое. Я теперь замужем, у меня дети…
      - Если бы я десять лет назад тебя не отпустил…
      - Сереженька, на то господь Бог. Что сделано уже не воротишь. Я не обижаюсь на тебя, да и грешно было бы обижаться на любимого человека всей моей юности и детства. Но я уже не могу изменить жизнь, Сережа.
      - Чертова жизнь. Я без тебя пропадаю. Что же мне делать?.. - он стал целовать меня в шею и прижимать к себе мою голову. - Ты мне снишься каждую ночь, я ежечасно представляю себе твою вульвочку.
      - Сережа, так ты не имеешь права говорить.
      - Нет, имею, я помню.
      - Ничего ты не должен помнить.
      - Нет, я все прекрасно помню.
      - Ты должен выбросить это из головы. Полгода назад это была ошибка. Такого не должно было быть. Просто тогда очень долго отсутствовал Денис, почти два месяца. Ну и потом… некому было сходить за пиццей…
      Но ни на какой диалог он уже не был способен, ни на шутливый, ни на серьезный, слова его не доставали… Он уже целовал мои груди.
      И я поняла, что так просто его не остановить. Он впал в амок. В этом состоянии мужчина не вменяем. Говорить с ним на уровне рассудка бесполезно. И когда он уже подворачивал мне юбку, я его обняла:
      - Подожди, успокойся. Я расстегну тебе брюки.
      Лучше было так. Потому что тело мое, после того как в нем началась другая жизнь, сделалось почти уже как храм. Входить в который не имел права никто, за исключением, разве что, имеющего к этой жизни определенное отношение моего мужа…
      Второй рукой я придерживала ему затылок, не давая голове слишком ударяться о дверь. Потом он схватил меня за грудь, а когда застонал, я даже подставила ему губы, к которым он припал с жадностью как к долгожданному источнику.
      Господи, как бывает жалко мужчин. Как жалко весь их род! Как мучительно видеть это их беспамятное мучиническое, часто даже обезображенное страстью, выражение лица, которое у них может быть таким лишь еще где-нибудь на эшафоте, кресте или под пыткой.
      Но когда в мою ладонь ударила его горячая, обжигающая меня, его ко мне любовь, я едва сдержалась сама. Чтобы и самой к нему не приникнуть. И в этот момент так всегда хочется во все поверить. И в новую любовь. Или в старую. Или даже в вечную…
      Через минуту он обессилено опустился в кресло.
      Я подтянула рукава и протерла тыльные стороны ладоней. Сергей смотрел на меня отстраненно.
      - Как кремом, - сказал он.
      - А ты знаешь, очень полезное средство, лучшее, что есть в косметике… Кстати, ведьмы это даже делают одним из ингредиентов напитка жизни.
      - Что за напиток? – хмуро бурчал он.
      - Чтобы вечно жить молодой и не умирать.
      Сергей приходил в себя.
      - Налить тебе кофе?
      - Нет, спасибо, лучше минералки.
      Я подошла к стойке бара и налила ему то, что он просил..
      - Ты это специально для меня делаешь, давая понять, что хоть шерсти клок.
      - Ты о чем?
      - О том же.
      Видимо, моя манипуляция с растиранием рук произвела на него большое впечатление. Это было хорошо. Следовало дальше даже закрепить это.
      - Каждый человек от другого что-то имеет. Это как пресловутый общественный договор. Каждый преследует свою выгоду. Своего рода контракт… Сережа, давай, в конце концов, поговорим серьезно. - Я села от него через стол, напротив, и поставила перед собой чашку с чаем. – Твои преследования меня выматывают. Они ни к чему не ведут. Они бессмысленны, неуместны, некрасивы, даже скажем так. Раз мы подвизаемся большую часть жизни в этой сфере, сфере эстетики, нам следует и с этой стороны на все смотреть. Ты должен понять! Да и по твоему виду заметно, что ты уже устал. У тебя психическое переутомление. И от жизни, и от работы. Я слышала, тебя опять загоняют в исследовательский институт. Но отнесись к этому как к неизбежности, посчитай, что во всем есть своя польза. Давай я тебе помогу написать пяток статьей. Могу еще эссе сделать. Потом ты там диссертацию защитишь. Пока у тебя нет детей, ты можешь особенно не расстраиваться и об отсутствии серьезных денег не горевать. Но зато ты добьешься такого положения, которое потом даст тебе массу возможностей и, что самое главное, идей…
      Пожертвуй двумя-тремя годами, и ты станешь после этого заточения совсем другим человеком.
      - Ты знаешь, какая там тоска?..
      - Человек делает жизнь, а не наоборот. Бери с собой плеер, в конце концов. Интрижку там заведи. Это тебя развлечет. Но делай жизнь сам, не дожидайся от нее подарков.
      - Мне противно, что приходится выслушивать от тебя такие элементарные вещи. Как последний слюнтяй. Ничего не в состоянии решить самостоятельно.
      - Это мое право, даже обязанность. Я опекала тебя всегда.
      - Я не про тебя. Я говорю о себе…
      - Сережа, у тебя еще все будет хорошо в жизни. Сделай, как я говорю…
      Мы еще побеседовали в подобном тоне с полчаса, и я проводила его, слегка успокоенного, вниз, на третий.
      Но на обратном пути устроила охраннику на нашей лестничной клетке сцену:
      - Кто дал вам право пропускать на наш этаж посторонних людей?! Вы хотите на этой лестнице закончить свою карьеру?.. Видели этого молодого человека? Если я еще раз найду, что вы пропустили его сюда, я клянусь, сделаю все возможное, чтобы этот день был в вашей жизни у нас последним!
      Это я, София Строева, вам говорю!..

     Бедный, бедный Сережка! Совершенно уже пустой, сдувшийся человек. Ничего путного из него не получится. Ни сейчас, ни потом. Он уже обречен. Никогда бы не подумала в детстве, что с такой вот болью придется на него смотреть, и такого, сквозь слезы, видеть…
     Но жизнь рассуждает мудро. Она отсеивает плевела. Для ее целей плевела вместе с их страданиями, неудачами, несчастьями и жалобами на свою несчастную жизнь, бессмысленны…

Глава третья

1

     После недели затяжных боев под Вяткой первая мотострелковая дивизия под командование генерала Завадского ушла в северном направлении, затерявшись среди болот и лесов в глухой бездорожной местности.
      Они уходили на зимовку. Пряча и маскируя технику, консервируя оружие в схронах, сдавая раппорты начальству, и расходясь на зиму по деревням, городам и поселкам бесконечного русского Севера, оставляя военные акции до начала лета.
      Противник через спутниковое видионаблюдение мог засечь и это отступление и эти маневры, мог бы даже предпринять какой-нибудь ответный марш-бросок или воздушное преследование, но по опыту всегдашней малорезультативности и дорогой стоимости подобных действий, он не прибег ни к тому, ни к другому. Леса, даже в осеннем своем виде, всегда являются огромной помехой для любых боев. Времена же кавказкой «рубки лесов» 19 века, отраженных в произведениях Льва Толстого, прошли, а дефолиантов противник применять не решался. Международное сообщество относилось к нанесению ущерба природе крайне отрицательно и лишь только при одной угрозе природным ресурсам сразу било тревогу. Да и новые власти сами понимали, что уничтожение лесов несопоставимо с тем незначительным ущербом, которые способны нанести все эти оставшиеся не сдающиеся воинские формирования. Они знали, что с началом зимы больше принесут эффекта ограниченные карательные операции и зачистки. Тем боле, что сеть надзора была поставлена на высокий уровень. Во всех и так-то ставших малолюдными населенных пунктах любые достаточно большие передвижения людей сразу были заметны. Не засветиться было трудно. Тем более что полицейские - это была едва ли не самая оплачиваемая работа для оставшихся коренных жителей в стране, и среди ее структур дефицита в кадрах не было.
      Поэтому бойцы занимали брошенные поселки и маленькие города. Много было таких пустующих населенных пунктов на территории страны и так-то представлявшей собою во многом безжизненную пустыню. Безжизненную, правда, лишь в отношении человека… Новые властители не считали нужным для сырьевой и добывающей промышленности, к тому же максимально автоматизированной, заселять страну большим количеством людей. А для сельского хозяйства с учетом неблагоприятных климатических условий земля эта считалась ими малопригодной, и миллионы гектаров, когда-то паханных и рождающих хлеб земель давно заросли лесом. Но зато она была раздольем для диких зверей и птиц. Вот уж в отношении кого она была далеко не безжизненной. При отсутствии человека и химии, флора и фауна просто расцветали. Вся северная часть страны была объявлена естественным природоохранным заповедником, в который за большие деньги, как в свое время в Африку на сафари, обеспеченные люди всей земли допускались на дорогостоящую охоту.
      И среди этой-то вновь становящейся дикой и благословенно девственной природы, торчали остовы бывших когда-то заводов, шахт, городов, представляя собой неожиданное и пугающее зрелище. При отсутствии людей и всяческого движения, с провалившимся крышами и сугробами снега внутри зданий или с проросшей через асфальт травой на дорогах и подъездных железнодорожных путях, и тишиной, как среди поглощенных джунглями Индии древних доисторических городов, они казались обезлюженными вследствие нейтронной бомбы..
      Но это было обманчивое впечатление. Никакого нейтронное оружие на территории страны не применялось. Все решилось гораздо более простыми средствами. Это просто уходила в прошлое, превращаясь в очередную историю, целая цивилизация.
      Вот эти-то никому не нужные, да и, признаться, никем не посещаемые и отданные на произвол судьбы города и занимали бойцы, играя в зимний период роли бомжей, которых было полно по стране, и называя эти пустоты своими зимними квартирами.
      Но что это были за квартиры… Без водопровода, без канализации, без отопления, без снабжения. Завшивленные, неделями немытые, считавшие устройство бани за счастье, добывающие себе пропитание охотой на зверье, без жен, посвятившие себя исключительно только борьбе, исповедовавшие сухой закон – это были доведенные до отшельнического существования последние остатки самых достойных, самых доблестных людей в стране, принципиальные атеисты, последовательные коммунисты, элита националистических движений, искренне верующие, с оружием отстаивающие основы магометанства или православия, можно сказать, военные монахи, цвет нации, не смирившиеся, не пошедшие в услужение, и поэтому обреченные на исчезновение.

2

     К маю у меня уже был животик. Я командовала стройкой. И надо сказать, находила в этом определенное удовольствие. Командовать мне было интересно. Первый раз в жизни я управляла не воображением людей, не их сознанием, а людьми в их физической оболочке непосредственно. Я говорила ему иди, и он шел. Я говорила ему делай, и он делал. Как в Евангелии от Марка. Это было для меня новое ощущение. Видимо, подобное уже идет от малыша, - не желая верить в свои командирские наклонности, думала я.
      С утра, надев просторную, подвязанную под грудью юбку, я шла из законченного уже гостевого флигеля, в котором мы временно жили, по мосткам в достраивающийся основной дом, чтобы сделать распоряжения.
      Четыре плотника-армянина меня уже ждали.
      Мы определяли план работы на день, я выдавала их прорабу деньги на необходимые материалы и текущие расходы, и все куда-то расползались. Через пять минут под крышей начинал стучать молоток. А я шла будить свое семейство.
      Денис спал поперек кровати, а к нему под оделяло уже наползли убежавшие из своих комнат наши девчушки.
      - Ах вы, проказницы, - говорила я не своим голосом и не своим языком, потому что всегда, когда я видела моих близких в одной постели, я не могла сопоставить свою ласку к детям с лаской к мужу и связать их в одно целое. Какая-то у меня тут всегда возникала путаница.
     - Ах вы, проказницы, - поэтому говорила я девочкам и тормошила их с радостным визгом прячущиеся под одеяло головки. – А ну давайте, будите папу. Папе уже скоро ехать на работу. Вставай папуля, на улице весна, «этот крик и вереницы...», и твои длинноногие красавицы тебя уже заждались. Они заняли очередь еще с самого рассвета.
     Денис переворачивался на спину и, раскинув по подушкам локти, выставив из-под оделяла голую волосатую грудь, тер ладонями глаза. На его плечи тотчас наседали наши малышки.
      Стройтесь на зарядку, трогательные вы мои сорванцы, - говорила я и шла готовить всем завтрак.
      …В десять, когда приходила Таня, я усаживалась за компьютер.
      Я себе отобрала на период беременности самый безобидный вид деятельности. Сказки. Занималась исключительно высоконравственными человеколюбивыми вещами, ни о каких социальных разборках не помышляя, и даже сделала несколько сказок сама. Вообще взялась открыть в издательстве эту серию. Что было бы связано, естественно, с риском для жизни в других условиях. Со смертоубийством просто. Детские сказки, как золотая жила, давно поделенный и переделенный кусок в издательском мире, просто так от которого никому не откусить. За него и сами издательства, да и наши столпы детские писатели-сказочники, протащившие свои бренды еще из советской эпохи, моментально оторвут тебе голову, не успеешь и глазом моргнуть. Причем, в прямом смысле, даже домой не дойти. Оторвут кому угодно. Проникнуть в эту святая святых со стороны никому не под силу. Но мне чего бояться?.. Я поденщица. Я работаю на издательство. Ко мне никаких претензий быть не может. Мне живется спокойно. У меня всегда есть «крыша». Прикрытие. Мое издательство - это и есть мое прикрытие.
     Я разработала несколько диалогов к «Армагеддону». И хрестоматийную тему любой беременной женщины: любовь и неверность своего мужа.
     Диалоги я отправила девчонкам в отдел. Они представляли собой форум...

3

     Есть люди, которые прежде всего на свете ценят в жизни волю. А есть люди, которые ценят удобства, последние достижения науки и техники, интенсивную общественную жизнь, задействованность в социуме, и как следствие, любят карьеру, большие деньги, честолюбивые планы, великие свершения, и в воле, как таковой, не нуждаются. Они даже не задумываются на эту тему, не знают даже, что это такое… Но есть люди, которые главной мерилом в жизни считают свободу. Безмятежное созерцание, вольное любование пейзажем, например. Духовное совершенство. Восхищение красками, изобретательностью природы, наблюдение за проявлениями жизни во всех ее сферах, и, как правило, такие люди любят простор, отсутствие всяческих социальных пут, общественной жизни и непосредственное общение с природой, с Богом. Поскольку общение с природой, искусство, философия, приводит всегда к вопросам, связанным с Богом… Таких всегда меньшинство во всех народах, из таких получаются поэты, художники, признанные и не признанные; философы, религиозные деятели… - но все же в нашей стране таковых всегда было в избытке. В социалистические времена в этой стране садоводом-природолюбом, кухонным любителем-философом и восхищающимся природой созерцателем-рыбаком были едва ли не каждый второй. Вот по этим-то в большей степени и проехал тяжелый каток.
      - Значит так и надо. Что нам впадать в отчаяние, так, значит, видимо, угодно высшей силе… Разве свет сошелся клином на нашей нации?.. Зачем она нам? Ну, если смотреть с объективной точки зрения на все человечество, с точки зрения этногенеза, ну, мало ли наций исчезало, кто его знает, может быть, выбраковывается слабое ненужное звено…
      - Да, это если быть уверенным, что выбраковывается слабое и ненужное, если видеть, что плохое уступает место лучшему. В данном случае вопрос уже не в выживании нашей нации, хотя каждая нация всегда борется за свое самосохранение, это естественно, но вопрос уже о торжестве добра или зла вообще. Это вопрос не этнический, а уже этический. И нашему народу не занимать рассуждений по этому поводу, его хлебом не корми решать именно этические вопросы.
      - Вы опять о мессианстве?
      - Но если наш народ так себя ощущает? И не просто хочет выжить, и не только, чтобы победила его точка зрения, он хочет, чтобы победило добро. Истина. Он делает преступление, что отождествляет с собой истину и добро?
      - Каждый народ, я думаю, живет с ощущение своей правды жизни, ощущением того, что его жизнь – добро. Даже преступник в преступлениях оправдывает себя. Тривиальный закон психологии...
      - Признавая относительность истин, все же каждый считает, что есть критерий, которому поддаются все народы и все человечество. Идет ли то или другое на пользу человечеству? Добро, которое отстаивает определенный народ, идет ли оно на пользу всему человечеству? Если смотреть объективно из космоса, не принадлежа к человеческому роду, можно и наблюдать за человечеством, не принимая никакую из сторон. И тогда как бы все равно, что там станет с одним из этносов, да даже и с человечеством, выживет оно или нет. Но вы-то, как видится, принадлежите человеческому роду-племени, и к определенному этносу, раз сюда пришли и вам интересно поговорить, и вам не должно быть все равно, что станет со всем человечеством. Даже будь вы человеконенавистник, то без человечества вы и в таких программах не сможете участвовать, где можно свое человеконенавистничество озвучить. Некого вам будет тогда не любить… Кого вы тогда будете ненавидеть, разоблачать, наставлять на путь истинный?.. Так что, на мой взгляд, ваша непредвзятость и кажущаяся объективность, это картинность и поза.

      И вот в этой обстановке стал формироваться «пацифистский народный фронт». Диалоги… Воинские операции... Три любовные линии… Сын полка…
      - Если уж честно, трудолюбие не самая сильная сторона нашего народа. Но кто сказал, что именно трудолюбие всегда должно быть во главе угла?
      - Хорошенькая характеристика этноса…
      - Да, но вами с объективистской точкой зрения она, казалось бы, должна восприниматься не хуже и не лучше других…

      Диалоги я отправила мэйлом, и с большим облегчением перешла к теме о своем муже…

4

      Денис пришел к тому времени, когда я с упоением заканчивала разрабатывать его как тип … Он сказал, что сегодня сократил работу. Сократил, чтобы побыть дома, в семье.
      Первым делом он надел пижаму. У него почему-то убеждение, что домашняя жизнь – это необходимость носить пижаму. Он торжественно напяливает ее – и хотя она и подобранна мной в лучшем бутике - выглядит он в ней, особенно когда выходит на крыльцо нашего дома, еще и всунув руки в карманы куртки и выпятив грудь, и обводя округу неспешным взглядом, как настоящий Манилов.
      Мы уже во многом разучились вести домашнюю жизнь. В своей задействованности в работе. Мы даже не знаем подчас, как это надо делать, и когда о ней вспоминаем, то первое время выглядим в ней крайне забавно. Но, тем не менее, то созерцательное, безмятежное выражение лица, с каким Денис окидывает наши «владения», заключающиеся в созданных мной клумбах, поющих птичках на ветвях старых яблонь и зелени далеко простирающегося газона, напоминает что-то трогательное, памятное и всем нам дорогое.
      Наверное, это все-таки и есть то, что люди и называют домашней жизнью…
       Как я отношусь к работе своего мужа?
     Точнее бы поставить вопрос так: как вообще можно к такой работе отнестись? Ведь самая разрушительная для семейных отношений профессия. Шоу-бизнес. Попадающий туда обречен. Толпы желающих сняться девочек, сняться во всех отношениях, искушения на каждом шагу. Там надо не то, что успевать урвать или чем-то попользоваться, там надо, напротив, суметь устоять.… И, вот, туда-то провожать каждый день на работу своего мужа…
     Что тут сказать?.. Нет плохих и хороших работ, каждая работа это заработок средств к существованию… И совсем уже другое то, что именно, кроме заработка, ты получаешь от нее. Что ты для себя из нее извлекаешь, и наоборот, что ты в работу от себя привносишь… Я даже думаю, что и проституция может быть облагорожена личностью проститутки. Сонечка Мармеладова – это трафаретный и показательный пример… Не работа делает человека, а человек работу.
    Денис свою рабhellip;оту любит. Кроме профессионального удовлетворения, которое он получает при делании своих маленьких шедевров, он еще и любит женское тело. И вся его съемка – это открытие в очередной модели чего-то никем до него не замеченного. Какой-то изюминки, чуть ли даже не философии, женской философии, философии женского плеча, бедра, слабого поворота головы, линии шеи. Как бы там ни было, при взгляде на фотографию ты начинаешь эту модель любить. В то время, как до нее, до этой фотографии, ты этой изюминки мог бы сам и не увидеть… Дениса обожают рекламодатели, - а он свой шедевр делает на всем, на любом материале, хоть на рекламе велосипедов, хоть колготок, делает на всем, что закажут, - потому что в его снимках всегда не демонстрация изделий, не качество изделия, не структура материала, не изящество механизма или покрой, вернее, не столько изящество и покрой, а подчеркнутая томность модели, ее грусть, ее печаль, ее ушедшая только вчера в вечность влюбленность, ее безмерное и им открытое или даже привнесенное очарование, до той степени заразительное очарование, что никто равнодушным не может пройти, чтобы ее, эту живую девушку не полюбить, а вслед за этим люди и рекламируемые байки или бюстье начинают ценить… И Бог с ним, что это мастерство достается, в конечном счете, тем, кто платит больше денег. Мастерство-то все равно остается, и его фотография продолжает жить …
      Он нарасхват, у него слава. В его студию – очередь. Вот как раз та слава, о которой столько наговорено.
      - Ты купил себе носки? - спрашиваю я.
      - Я все купил, моя дорогая. Я даже купил и тебе заказанный пояс…
      - Извини, я тебя обижаю.
      Последнее время я все чаще ловлю себя на придирках и капризах. Они бегут впереди меня, и я не всегда успеваю их отрефлектировать.
      - Я сейчас самка, ты меня понимаешь…
      - Понимаю, моя любимая, не переживай. Природа берет свое. Не обращай внимания. Для пользы твоей беременности… Тем более что нет в мире ничего прекраснее тела беременной женщины. Я пришел раньше, чтобы лишний раз на тебя посмотреть.
      - Лучше бы купил еще зубную пасту, - говорю я.
      - Ты моя маленькая занудка… Ты сейчас красива всегда, в любой ситуации, даже ворчливая, а голая – ты вообще просто одно очарование. Когда стоишь, ходишь, лежишь. Более чувственного тела, чем у беременной, я не знаю. Я бы тебя снимал, и это была бы такая роскошь… Я бы сделал такой сюжет!.. Но не хочется ни с кем делиться. Такая досада! Тиражировать… Хочется все любить самому…
      Да и на самом деле, когда он вчера вечером случайно подглядел меня, ничего не подозревающую в ванной на биде, он просто припал лицом к моему животу, а потом поцелуями довел меня до того, что я не смогла его уже корить и сопротивляться…
      Так вот, возвращаясь к вопросу о его работе, я абсолютно не знаю, как складываются у моего мужа отношения ни с его натурщицами, ни с другими женщинами. Просто понятия не имею. Это для меня загадка. При такой способности находить очарование в женском теле и делать такие работы, что в натуру влюбляешься, можно ли не влюбляться самому?.. Какая-то тут для меня тайна. Какие-то он и тут ведет свои счеты с жизнью. Но как-то все-таки с этим определяется. Какой-то выход находит. А так как он и со славой обходится не совсем трафаретно, он скрытничает, дразнит ее, не очень просто ей дается, то хочется надеяться, что и с женщинами, да с теми же моделями, он определяется не совсем как положено, убегая от всего этого в свою семью.
      И мне нечего тут добавить, и ничего не дано изменить, я не вольна ни в чем. Мне остается только верить. Не то слово. Не в верность. Если я допускаю его любовь к женскому телу, то верности моему телу я не могу требовать. Только довериться. А что там дальше, я не думаю. Не хочу… Могут быть разные случаи, жизни сложна, но, главное , чтобы, в конце концов, не принес в семью какого-нибудь стафилококка. Их теперь миллионы, зараз, и Бог нас специально и этим еще толкает к единобрачию, выдумывая все больше наказаний и кар. Вот тут я ему доверяюсь, а остальное – его забота: как сделать так, чтобы не привнести ничего в наш храм.
      - Ну, подожди, не торопись. Дверь прикрой хотя бы... Может, мы как-то это станем делать по-другому?
      - Как скажешь…
      - Вдруг ему там будем страшно? Знаешь – говорю я. - Самым моим жутким бредом в детстве при высокой температуре - это была фобия уменьшающегося пространства . Как будто меня загоняли под пресс. Как в рассказе Эдгара По «Уменьшающаяся комната». Может быть, это как раз от такого? Перинатальные воспоминания?.. – Давай мы начнем это делать не так?... Давай мы это сделаем иначе?..
      - Все в нашей власти…

5

     Разумеется, как каждой женщине, каждой беременной женщине в особенности, мне хотелось бы, чтобы в моде был правильный человек. Желающий, как и ты, чтобы от этого рождались дети. Нормальный во всех отношениях. Любящий, ласковый, мужественный, сильный, с правильной ориентацией. Это не досужее замечание. Не этот модный теперешний женоподобный транссексуал…. Не человек полностью зависимый от своего тела, а человек сознательно умеющий и своим телом и своей психикой распорядиться. Умеющий свое тело совершенствовать и за свое тело бороться. Человек, сознание которого не определено лишь его материальным бытием, что мы уже проходили и снисходительное отношение к чему до верху заполнили целое столетие, породив жалость к слабому маленькому ничтожному человеку и моду на полусумасшедших гениев и геев. Голубая фигура педераста и полусумасшедшие гении - это стали главные фигуры в жизни.
      И я не понаслышке это знаю и не спроста так говорю. Когда я училась в Литинституте, я насмотрелась на подобное сполна. У всех, кто приезжал в него и селился в общежитии, сразу как крыша ехала, они для начала все начинали безостановочно друг с другом спать. И чем больше, тем лучше. Не то, что сексуальная революция, нет, просто жадность до осатанения, почему-то именно гениям свойственная, им, гениям, всем давай. Поэтому я и Цветаеву всегда недолюбливала. А среди писателей именно поэтов терпеть не могла. С этими их поэтизмами, дутыми возвышенностями. Возведением в культ вместо Бога художественного творчества. Словесное камлание, полусумасшествие, лесбиянство, шаманизм, и еще что самое противное: влюбление, - лучше даже сказать, отталкиваясь от Цветаевской жизни, влюблядство. Когда самое высокое и ценное в жизни исповедуется, это – чувство! В том числе и как материал для их, естественно же, великих творений. Причем, как у Цветаевой, только, и только чувство!.. Экая малость!.. Но у них-то это пишется с большой буквы! Искренность чувства!.. Непосредственность чувство!.. Высота чувства!.. Самое главное в жизни, святое… И неважно к кому его испытывать, к человеку противоположного пола или своего, к мужчине, к женщине, я думаю, что Цветаева с величайшем мастерством и поэтические тонкости скотоложства могла бы описать. Боже мой, разве нельзя влюбиться, скажем, в собаку Качалова? Да запросто. Она же такая красавица, такие глаза, такая шерсть. И так же можно идти к ней на свидание под колокола… И сколько искренности было бы, страстности и любви. И какие оттенки отношений с этой собакой, да я представляю, как бы было талантливо все опоэтизировано и преподнесено, куда там Сорокину с его « Голубым салом»... Главное чувство, никаких тормозов, тормоза это даже для современного человека преступно. Вот на чем съехал Литинститут, да и вся творческая интеллигенция. Два века уже съезжает на этом пути, когда за талантом и творением не видится больше ничего. Зачем, к чему? - эти вопросы не ставятся, они не важны. В то время как каждому грамотному человеку ясно, что талант можно направить на что угодно, что половой инстинкт можно ориентировать на кого угодно, закрепить за кем угодно, он пластичен, как воск, перенаправляем, как флюгер, закрепиться может даже за чем угодно, хоть за бабочкой, хоть за птичкой, хоть за картинкой, хоть за огурцом… Можно и на это ориентироваться.. Но нужно ли? И то, что мы слабы, маленькие слабенькие людишки, ни в чем не вольны и намертво запрограммированы какими-то травмами в детстве и какой-то природной жесткой ориентацией – это провокация. Человек на то и человек, что в выборе он - свободен!.. Формировать свой выбор свобода обязывает. Человек имеет сознание, а «свободная» привязанность к своему данному тебе телу и низшей нервной организации, к психологическим травмам детства, и психопатологии - это не свобода, а обреченность, слабая покорность ведомого на убой животного. Человек же силен в том, что решает все с точки зрения правильности и целесообразности, зачем, ради чего?..
      Со временем в Литинституте студенты находили все большие отрады в преодолении «запрещений», и в «самовыражении». Литинститут довел свободу самовыражения до апофеоза. Почему именно осознание Божьего дара в виде таланта провоцирует тебя на то, чтобы преступить все мыслимые границы и пределы и получить как можно больше всего в жизни, почему гениальность дарует тебе такое право, мало того, даже обязывает к этому, это я не знаю. Но так было. Сотни побед, сотни даже не романов, а в одну ночь что может быть?.. Да даже два романа за ночь… Переспала с ним, или переспал с ней, а потом разговаривать равнодушно. Вернее исключить из общения сексуальный момент. У вас это уже было… И тебя это больше не мучит. Ты свободна. Вожделенный бесчувственный уже рай. . И все как у Цветаевой поэтично, пусть не так гениально, как у нее, но поэтично вполне… Вот ведь пророчица двадцатого века для нашей страны. Не за Христом шли, у которого тоже ведь любовь, а за Цветаевой, чтобы любить. Любить! И еще раз любить!!. Литинститут это апология Цветаевщины. Ее секта. Ее сборище фанатов и поклонников. Только бы лишь сказать себе: Я любил, любила, любило… я его, ее, имела, имел. Все. Познание. Точка. Успокоение. Как можно больше прочесть книг, больше усвоить мыслей, больше почувствовать вещей, и как можно больше познать в жизни женщин или мужчин. И после этого ты можешь спокойно почить с чувством выполненного долга. Таков был смысл. Смысл жизни... В то время как влюбленность, половая любовь, половое наслаждение должны обязательно соседствовать с деторождением, должны быть оправданы рождением ребенка. Иначе это просто неестественно. Зная, что влюбленность и половая любовь это лишь хитрости и механизмы природы, толкающие все живое к размножению, понимая со своей высокоразумной, интеллектуальной точки зрения подвластность человека этим законам, и искусственно, эгоистически, а то и хирургически отделять влюбленность и половое наслаждение от следующего за ними деторождения, это уже какая-то не высокоразумность и высокоинтеллектуальность, а высокоживотность, это все равно что по псевдонаучно-материалистически, научно-эгоистически, научно-примитивистки, научно-коммунистически пытаться отделить, и в своей близорукой гордыни проксплуатировать, в Божьих природных законах только ту их часть, которая приносит человеку сейчасную сиюминутную эгоистическую пользу. А там трава не расти. А там, вторая часть, не для человека писана! Вторая часть ненаучна, наука ее отрицает. И на этом создана даже философия. Мировоззрение. Законы - для человека, природа - для человека. Вселенная – для человека. Бог – и тот для человека, к которому и в молитвах-то обращаются только с требованиями: дай! Дай здоровья, любви, счастья, дай, дай, дай! Апокалипсический антропоцентризм… Не было еще никогда такого разврата и заблуждения человечества, как в двадцатом веке и в нашей стране победившего научного коммунизма, в частности. И Литинститут - его верное точное проявление.
      Я могу написать «Голубое сало». Мне это нетрудно... Я все как надо отображу. Я профессионал. Мне только вдохновиться. И все будет в лучшем виде.. Но только единственное, что мне будет не хватать, это искренности. Одного этого эпитета я заслужить не смогу. Хотя и ручаюсь за достоверность.
     И потом, отрезать себе ухо ради искусства я тоже никогда не стану…

     И еще момент сборища гениальных в Литинституте… На маленьком пространстве две сотни гениальных людей... Это же караул!..

    Как мы стали это делать с Денисом ночью… У меня такое впечатление, что когда он держится руками за мой живот, у него от волнения даже становятся мокрыми ладони. Что он испытывает в этот момент, я даже не берусь судить …
    Творческий человек должен быть, прежде всего, правилен и нормален…

7

     В июне в издательстве мне выписали 15 тысяч долларов за Буккера. Все-таки клиент и эту услугу оплатил. Слава захватила его своей мозолистой рукой. Хотя в последний момент тоже отказался себя высвечивать, по каким-то своим причинам, может быть, оказался все же умнее, чем себя подавал, прошел слух, что теперь он хочет издать что-то автобиографическое. Похоже, это должно помочь ему в бизнесе. Точно как появление его с романом, могло ему в бизнесе повредить. И поэтому нам срочно пришлось посылать «доверенного человека». Забавно было смотреть, как по выдуманному поручению клиента выдуманное доверенное лицо получало приз за выдуманное достижение в виде никогда не писанного клиентом романа, рассказывало выдуманную историю о многотрудной биографии автора, соискателя и получателя премии 200.. года, объясняя отсутствие номинанта необходимостью скрываться от беспредела, существующего в нашей стране, и жить за границей, в Лондоне. Ни в чем не было ни доли правды, все - решительно вымысел. Но «доверенное» лицо даже произнесло имевшую резонанс речь, которая тоже была написана мною. По ТВ было смотреть интересно, как в театре, хорошо сделанная тобою работа, как хорошо продуманная и разыгранная по нотам музыкальная пьеса. Смотрела я с большим чувством сюжетного удовлетворения.
      Зарплату я тоже получила хорошую, и с работой по дому мы уже заканчивали.
      Кроме этого последнее время меня еще греет мысль, что мы ведь с Денисом стали еще и миллионерами. С построенной дачкой под Воскресенском, как ни мила она нам была, мы вовремя расстались, поменяв ее больше чем на полгектара земли под Одинцово. Шестое чувство подсказало это сделать. Тогда земля стоила недорого. Теперь наш участок оценивается в миллион долларов. Треть его мы решили продать, чтобы обратить в деньги и купить уже другой земли, сельскохозяйственной . Есть кое-какие мысли. Этот бум цен на жилье в Москве и землю в ближнем Подмосковье, тоже не вечен. Частью собственности можно при этой конъюнктуре рискнуть.
      Так что нашим детям будет на что жить, получать образование, и хочется надеяться, будет из чего расширять наши «владения»... Впрочем, умный человек всегда найдет, на что жить и на что растить детей, сколько бы у него их ни было. Мой дед, Ивановский промышленник, один из первых начавший производить тонкое российское полотно, поднял всех своих детей. И всем желавшим того сыновьям дал тогдашнее университетское образование.
      Я лежу в ванной, что мне стало последнее время нравиться, и смотрю на свой растущий пухлый живот. И мечтаю. И смотрю на себя еще и как бы с точки зрения мужчины.
      Как говорит Денис, женщина, когда она еще беременная, или уже не беременная - это как будто ты имеешь несколько женщин сразу.

Глава четвертая

1

     Женщина, когда она еще не беременная, или беременная, или уже опять не беременная - это как будто ты имеешь несколько женщин сразу.
      На нашем новоселье мой директор, поздравляя нас с Денисом, заявил, что от меня много еще чего можно ждать. Что он хотел сказать этим, во многом осталось непроясненным. Детей ли? Очередную затею с домом? Или то, что я долго буду еще в состоянии строчить… Единственное, в чем можно было не сомневаться, это в том, что он хотел быть доброжелательным. В ответ я ему предложила наш гостевой дом в вечное распоряжение сотрудников издательства…

      Тема, которая меня сейчас всецело занимает, - это разные тела. Как меняются женщины с похудением, с пополнением, с точки зрения мужчины. Мы сами-то замечаем за собой изменения внутренние, с беременностью, с циклами, а для мужчины даже только внешние проявления беременности уже разительны - это как будто превращение одного тела в другое. Другая женщина! Женщина даже на пути разных этапов беременности меняется, да так, что за ее телом мужчина не успевает и поспевать. Одна знакомая оболочка духа, и то еще в какой степени знакомая, стоит разобраться, потому что в беременной меняется и дух, не говоря уже про совершенно разные телесные оболочки, с которыми мужчина спит в течение года.
      …Проснешься, по памяти обнимешь – а тело другое. И хотя имя одно, ты знаешь его, и внутри где-то глубоко внутренний мир один, твой, знакомый, но при всем понимании, что это твоя жена, чувствуешь, что это другая женщина. В конечном счете, одно только имя одинаковым и остается. Потому что даже внутренне она меняется до неузнаваемости. Нечто даже блудливое в тебе просыпается. И как будто природа дает тебе и в рамках супружества разрешение поблудить. Избавить от монотонности. Этакое разнообразие. Как бы от жены на стороне запастись опытом…. какое-то запретное, чуть ли не преступное, возбуждение. Будто ведь и изменяешь, а в то же время и нет. Верен ей. Ей? А какой? Той, что где-то в самой глубине? Той ли? И та ли она там? Все ты страдал, почему одна да одна у тебя, люди вот со многими, и сравнивают. А ты… – и, вот, пожалуйста, тебе уже две. А там и три - когда она родит ребенка. И грудь у нее станет неизвестно какого размера, как у Флоры, как у матери-кормилицы земли. Большая и мощная, что ты теряешься среди этих грудей. Ощущаешь себя крохой, и бедра полные. И в то же время не надо переживать, что угораздило жениться на толстушке. Каких ты всегда, в общем-то, недолюбливал. Ты все равно знаешь, что через несколько месяцев она будет, как и прежде, подтянутой и стройной, натренированной фитнесом, спортом и прежним образом жизни. И поэтому торопишься воспользоваться этим полным телом вполне. Оказывается, и в нем, и в таковом, есть свой вкус и сладость..

      В жизни у меня была всего одна женщина. Моя жена. Не правда ли, смешно? По крайней мере, нетипично. Мне уже достаточно много лет, а я не знал ни одной женщины, кроме одной. Своей жены. Мыслимо ли, согласитесь? При всей теперешней болтовне мужчин меж собой, при всем фасоне, кураже, при всех современных фильмах, рекламах с эротическим подтекстом, проститутках и просто красивых дамах, желающих провести время с интересом, при погоне за количеством, за опытом, в поисках любовей, женитьбы, разводы… - я выгляжу белой вороной. Меня можно даже счесть не то что старомодным, но и ненормальным. Каким-нибудь чуть ли не импотентом. Поскольку нормальным стало познать. Узнать, ухватить, набраться опыта, приключений. А то так ведь и не станешь взрослым…
      Жалею ли я? Трудно сказать. Когда кругом только и говорят о половых отношениях, начинаешь подумывать, может, действительно, в жизни что-то упустил, может ты не прав? Я не о любви говорю. Любовь к одной женщине и одной женщины к одному мужчине все же допускается. Это и в теперешнее время понятно. Это входит в программу. Любовь… Хотя и тут много новшеств. Более модно стало много раз любить за всю жизнь. И отсутствие единственной любви на всю жизнь не воспринимается как трагедия, как в прежние времена, скажем, когда только единственную и искали. Чтобы с ней прожить бок о бок до самой смерти. Нет, напротив, отсутствие единственной сожаления сейчас не вызывает. Престижно стало, напротив, много любовей иметь за всю жизнь. Это как бы обогащает, как бы дает знание о жизни. Есть с чем сравнить. Приносит мудрость. Но, тем не менее, иметь одну любовь на всю жизнь не возбраняется. Такие примеры даже ностальгию какую-то в людях вызывают. Уважение. Я это хорошо прочувствовал на себе. Даже некоторую на несколько минут зависть вдруг испытают люди, глядя на тебя. Но вот чтобы, даже при единственной любви, не переспать больше ни с одной за всю жизнь – это, увы, считается даже чуть ли не за отсутствие взрослости. Господи, да как можно без увлечений!.. Без сравнения, без … это теперь называется секс… Любовь и секс, теперь строго это стало различаться. Одно наряду с другим.
      Моя жена дала мне все. Сначала она была хрупкой девушкой. Стройная, грудка у нее торчала, и когда я ее раздевал, я с восхищением на тело ее смотрел.
      Смотрел, перебегая с одного на другое глазами. А она смотрела на меня. Ее захватывало мое возбуждение, мои горящие глаза, она смотрела, как я целовал ее груди, как подбирался к святая святых, глаза у нее темнели, но сама она пока ничего не испытывала.
      Когда она пришла из роддома, это была другая женщина. Как много ее стало. И сначала, еще до родов, я относился к ее полноте настороженно, даже отчаивался, что меня угораздило так, толстых я не выносил. Толстые ее ягодицы меня отталкивали. Но когда она вернулась из роддома чуть похудевшая, они мне уже понравились, а потом, когда через полгода она пришла в прежний вид, я даже жалеть стал, что она рассталась со своей полнотой. Так это было здорово. Держать ее груди обеими руками, это какое-то плодородие, это какое-то необычное чувство. Она в этот момент настолько тебя выше морально, властно, ты просто мелочь пузатая по сравнению с ней. А она мать сыра земля, мать-родительница. А какие бедра у нее! Когда ты ложишься на нее, то… чуть ли не сказал, перестаешь доставать ногами до пола. Как малое дитя сучишь ножонками где-то наверху. Болтаешь ими над землей. И не ложишься на нее даже, а, хочется сказать, взбираешься. Взбираешься на что-то символизирующее саму аниму, на что-то архетипное. Господи, почти год ты к ней пиетет испытываешь.
      В роддоме к тому же… Они там еще немного и развращаются все. Что там делается, что там женщины друг другу говорят в этом много-открыто-влагалищном месте вместе?.. Но они оттуда приходят уже с познаниями. По крайней мере, чувствуешь, что-то в ней изменилось, перестает стесняться. И тебе становится проще, не надо напрягаться, искать подходы, она уже готова, что-то понимает, снова как другая женщина. Да вообще люди, а особенно женщины, общественные создания. Если она что-то услышит или увидит, так и хочется это что-то и в своей жизни повторить. Я ведь тоже чувствую какую-то неполноту иногда… Несмотря на то, что люблю свою жену все сильнее.
      Да и что они понимают, если уж разобраться, в этом в сексе, пацаны! Им бы только удовлетворить самолюбие. «Я ее имел»…
      А вот когда ты с ней одна плоть. «Одна сатана». Когда вы это делаете так часто, так привычно и так подолгу, что иногда просто выматываете друг друга… Когда вы это делаете даже спящими. И просыпаетесь оба вдруг в момент оргазма. И с удивлением обнаруживаешь себя находящимся сверху на ней, впившимся в последнем содрогании поцелуем ей в губы, а она обнаруживает себя с что есть сил согнутыми в коленях ногами, подставляющей себя навстречу тебе, в то время как засыпали вы поссорившись, за что-то рассердившиеся друг на друга, или даже в раздраженных мыслях, не имели в уме не то что что-то подобное, а даже друг друга словом не хотели перед сном обласкать. И вспомнив опять старое и еще помня обиды, не простив еще друг друга до конца, решив еще некоторое время пообжаться, опять раскатываетесь в разные стороны кровати, хотя и удивленно на секунду друг на друга посмотрев.
      Или когда вы это делаете по часу. Час целый делаете не переставая, когда ты обласкал уже каждый участочек ее тела, поворачивая ее и перекатывая с место на место на простыне, в то время, как вы постоянно неразрывно связаны только одним местом. И это место как пуповина, как ваша одна и та же общая уже не двоих часть, вы ей связаны даже в разных концах квартиры, города, страны, света. И если у одного из вас какая-нибудь неожиданная боль, колика, ушиб, то и другой, находясь в отдалении, испытывает боль, причем, может даже испытывать ее в месте и органе, который у другого в силу его конституции отсутствует. А если у вас ликование, радость, то и радость вы испытываете вдовеем, пусть и на расстоянии. .Со временем у вас все более на двоих становится одно тело.
      А как я мечтал о ней, когда зарабатывал на Севере деньги бурильщиком. Я, подавая краном очередную бурильную трубу, наблюдал с полатей на бурильной вышке, как труба входил в диафрагму замка, в скважину. Каждую «свечу» - бурильную трубу, надо было расстыковать с вертлюгом, подать краном новую и свинтить со следующей «свечей», с лязганьем замка и стола, и опустить трубу вновь в скважину. Я смотрел, как заворачивается диафрагма уходящей вниз трубой и вспоминал ее. Ее скважину, ее диафрагму…

Это все в женский роман. Я тут так стала падка на любовные романы… Простой элементарный любовный сюжет. Истинно женской прозы.

2

     В сентябре у меня родился сын. Три триста. В рубашке. Назвали мы его Никита.
      Затрудняюсь сказать, что должна испытывать женщина после рождения очередного ребенка. Я прежде всего испытываю любопытство: что же там еще получилось на этот раз?!. И уже когда посмотрела, тогда прижать его к груди… Но сначала только любопытство: что же там, что же на этот раз?..
      Через три недели после родов и я стала иногда наведываться в издательство. Выслушав новости и поболтав с товарками, я шла к себе в кабинет, чтобы с любовью на полчаса-час снова погрузиться в его обстановку. Работа затягивает. Работа – это как наркотик. Это как дар…
      После, как всегда провального на книжном рынке, периода летних отпусков, в сентябре вышел «Армагеддон». Три Аси довели дело до конца и осуществили акцию безукоризненно.
      Роман все же был подобен маленькому взрыву. Он произвел впечатление на читающих людей. Подан он был удачно, в момент начала очередного обсуждения наверху внесения поправок в конституцию, и после этого процесс раскрутки пошел уже без всяких усилий.
      В прессе роман обозвали политическим боевиком, и он повел свое шествие по городам и весям, завоевывая читателя и принося от книжной сети издательству один за другим заказы. Причем, писала о нем не только наша, проплаченная, но уже и вся абсолютно, правая, левая и желтая, пресса, с помощью которой издательство очень хорошо сэкономило на рекламе. Издательство допечатывало тираж восемь раз. Вторичного этапа раскрутки на ТВ уже не потребовалось.
      Роман был воспринят как предупреждение, как данность, как правда, как философская притча, как отчет о свершившемся, кое-кто впечатлительный даже впопыхах съехал заграницу. По крайней мере, работники визовый службы зафиксировали повышенный людской отток. Общественность негодовала и бурлила. В издательство потоком пошли письма наивняка, политических деятелей несколько раз срезали в ток-шоу взятыми из романа фразами и сентенциями. Во властных структурах он даже вызвал своего рода скандал, что еще больше создало ему пиар, о нем заговорили в новостях и по всем каналам. Пустили слух, что роман получил резонанс и даже в администрации президента.
      Финансовый директор просто поражался избыточности стихийных непроизвольных рекламных акций всего-то ради одной единственной позиции!.. Уже и так-то в рекламе не нуждавшейся. И мучился от невозможности употребить весь этот пыл и старание где-то еще в нужном для издательства направлении.
      Автором был выбран молодой сотрудник института международных отношений . Дирекция специально долго вела с ним переговоры, напророчив ему славу и судьбу второго Шолохова. И в конце концов убедила, и теперь он не успевал давать интервью и участвовать во встречах с читателями. Парень оказался бойким, дирекция недаром его выбрала, и он, прекрасно вжившись в образ, с удовольствием принимал участие в презентациях, отвечал на вопросы читателей, нагоняя мрака и тоски на слушателей якобы знанием тайн еще более сурового характера, о чем он еще в будущем напишет. Чем запутывал и свое и читательское воображение. Возили его, тем не менее, на всякий случай с охраной.
      Аси принимали поздравления в успехе от сотрудников и тихо радовались, с улыбкой взирая на то, какую они произвели волну… И я тоже тихо радовалась и смотрела на них с улыбкой, без малейшего признака зависти, даже с благодарностью на них смотрела, за то, что они не подкачали и не запороли идею и в то же время избавили меня саму от насилья над собой, которое обязательно потребовалось бы, возьмись я сама разрабатывать тему. Пусть резвятся, думала я, они еще так молоды и бездетны, чернушность вместе со всеми ее мрачными играми и мрачными пиарами им еще по плечу.

3

     Меня еще раз находил в издательстве Сережка. Но на этот раз я сумела воззвать к его рассудку. К совести, к чему там у него есть. Ведь я кормящая мать, в конце концов, сказала я. Сережка смирился и утих, начал относиться к моему статусу даже с уважением. Иногда очень выгодно прятаться за материнство.
     Мне дали новую тему. Сентиментальную идиллию. Дирекция предположила, что сентиментальная идиллия это как раз то, что сейчас нужно рынку. Оптимистичность и сантименты уже требуется. Народ устал от бандитизма, от страхов, испытываемых перед бандитами и перед произволом государственной власти, живущей тоже не по законам, а как все вокруг, по понятиям. Народ подошел к тому, что уже готов принять понятия за законы, лишь бы наступил покой. Пусть будет любая власть, бандитская, так бандитская, понятия, так понятия, но лишь бы было ясно, чем руководствоваться и что выполнять, чтобы власть предержащие оставили тебя в покое. Люди уже привыкли к бандитам, и готовы воспринимать их людьми. Как норму, как данность. Они уже устали видеть все только в черном свете и готовы поверить, что такая и должна быть жизнь. Готовы закрыть на все глаза, лишь бы их жизнь вошла в нормальное, знакомое им всем по их всегдашним сентиментальным ожиданиям и маленьким их чаяниям, ровное русло.
     Биографический роман нашему клиенту из Англии я уже написала. Дом мы закончили. Сын растет. Доволен жизнью, здоров. Да и будет здоров, пока у меня есть в груди молоко…

4

     И вот мы идем домой. Мы с Денисом идем к себе домой.
      И какой нам может быть страшен Армагеддон?!.. Мы, вот, вместе с ним и оставляем как раз тот самый настоящий «пацифистский народный фронт», на который и возлагалась во все времена, всеми народами, во все трудные случаи их жизни, надежда. При всей громогласной демагогии и миллионах пустых красивых слов от верхов, задача спасения стран всегда исходила от нас, снизу. От того «пацифистского народного фронта», который являлся залогом жизненности во все времена. Являлся ее основой, фактом стабильности и продолжения жизни человеческого рода. Я не стала работать с заготовкой по «Исходу», в основном, именно по той причине, что текст начал вторгаться в мою интимную жизнь, стал слишком близким, задел за живое. . Заканчивать пришлось бы все равно именно чем-то реальным. Настоящим, родным… А как в древности название Бога, название всего святого было табуировано, и не подлежало обсуждению всуе, так и не следует, мне кажется, всуе говорить и писать о том, что есть хорошо, что есть главное, писать о том, что нас на самом деле ждет и что нас выручит в конце концов в любом случае, спасет… Спасет без всяких политических решений, без всяких глубокомысленных открытий, мужских подвигов и их скупых слез, без помощи правительств, международных сообществ, санкций, глобальных экономических теорий, гениальных открытий, банков, военных действий. Не стоит говорить, тем более писать об этом в беллетристике. Как хорошо, что умер в романах нравоучительный тон! Не стоит метать бисер перед свиньями и лишний раз объяснять профанам, каким образом все в очередной раз само собой разрешится.
      Мы идем к себе домой… Какое творческое камлание, какое «бескорыстное служение» музам, какое высокое предназначение, пророчества, какая слава может сравниться с тем, что вот мы идем домой. В наш дом. Какая работа, какое деланье добра? Боже мой, все эти неумеренные обещания, словоизвержения, достижения, открытия, гении , подвиги… Да не сравнится с этим ничто и никогда!
      Мы выживали. Мы выживали во все времена. Мы, поденщики, те, кто составлял всегда народ. Те, кто никогда не верили и не полагались ни на что, кроме себя и плеча своего самого близкого, не надеялись на власть предержащих, кто всегда противостоял им, кто никогда не ждал ниоткуда никакой помощи, и всегда были заняты только собою, жили только своим, малым, мизерным… но Божьим и вечным. И мы выживали назло всем. Всем благоустроителям, всем носителям истины и вещателям правды и вопреки пожеланиям нам добра, вопреки всем этим Владимирам Красным Солнышкам, Кромвелям, Рузвельтам, Петрам первым, Екатеринам, Марксам и Энгельсам. И только потому, что мы выживали, и страна - жила. И я думаю, будет жить и впредь. Что бы правителям опять спокойно и уверенно можно было разыгрывать из себя пророков и нужных стране деятелей, без которых, конечно же, и волос с головы не упадет… Чтобы обременять себя всемирной славой, разглагольствовать о важном, об очень серьезном, очень глубокомысленно насупливать лбы, придавая себе значимый вид в абсолютно не нуждающемся в них мире…
      Пусть это будет для них. Ради Бога, пусть это у них будет…
      А нам свое: рожать, растить детей, любить и плодиться. Воспитывать, поднимать очередных, и опять любить и плодиться. И более осмысленного и важного в действительности уже не может быть ничего…


 

[1] Совершенно проходная вещь или все-таки что-то стоящее.
[2] Произведение как бы уважаемого мэтра, но уже слабо дееспособного. Книга не первой обоймы.
[3] Бесплатная реклама.