Часть четвертая

МАГИЧЕСКИЕ ИГРЫ В ЭПОХУ ДЕНЕЖНОГО ОБРАЩЕНИЯ

ВОР

     И ведь что примечательно, я же прекрасно знал, что я ворую, что я у них ворую… Но говорил себе: я отдам…
      Шел 1994 год. Еще не до конца осознанное нами время, ждущее только своего внимательного и добросовестного историка, видимо, сумеющего много еще чего открыть в этих минувших годах, путем сравнительного анализа, из соотнесения с другими эпохами откроющего нам, в частности, и то, что подобного алчного времени еще не бывало никогда! Во всей мировой истории! Так быстро люди еще не обогащались. И такое большое количество людей! Собственность исчезающей страны ведь была огромна, просто невообразимо огромна. Что там золото Клондайка или залежи алмазов Южной Африки! Могло ли сравниться все это со всегда очень хорошо охраняемым богатством целой страны, с богатством, разведанным и накопленным мирным трудом многомиллионного населения в течение многих веков и лишенного охраны в одночасье. Ставшим доступным любому мародеру. Причем, без каких бы то ни было военных действий и разрушений, сохранившимся в прекрасном состоянии, а ведь это была по величине самая большая на планете мощнейшая держава… Деньги сыпались миллионами, миллиардами долларов, как дождь, достаточно было только подставить руки. И не только при дележе территорий и предприятий рухнувшей страны - в основном это происходило уже чуть позже, и в этом участвовали люди другого уровня, с бывшими партийными связями, связями с криминалом, в общем, люди из области преступного мира, и там были другие деньги. Но и у нормального порядочного обывателя капиталы за день могли тогда увеличиться вдвое, втрое. Достаточно что-то было купить, на другой день продать, и ты уже получал сто процентов прибыли. И это уже и казалось для всех в стране коммерцией, которую как бы семьдесят лет от народа утаивали, думалось, что это и есть благословенный мир капитализма… Какие тут могли быть дружба, честность, обязательства. Сочтемся потом, когда раскрутимся, когда используем этот момент до конца, тогда легко вернем вам все долги еще и с избытком , сейчас просто дайте нам, используя момент, раскрутиться, накопить капитал, сделать деньги, у нас крайняя надобность в оборотных средствах.
      - Грузи в машину, - сказал я.
      И сырье пошло в кузов.
     Ночь, безлюдье, распахнутые двери склада, открытого моим ключом в отсутствии рабочих и моих компаньонов, отобранные еще днем ящики…

      И ведь тут надо сказать еще, что это было не просто маленькое воровство или маленькая нечестность, надо добавить то, что я ведь всегда почитал себя за вполне порядочного человека. Как писатель, в бытность мою литератором, я себя воспринимал вообще за ходячую добродетель, я нигде никогда старался не грешить против правды, не пристраивался, не угодничал, не выслуживался, не поступался принципами, не лез со своими творениями, лишь бы просто напечататься и что-то вследствие этого ухватить, исповедовал только художественные ценности, пресловутое стремление к совершенству и свободу слова, и одно время, получив везде отказ, множество отказов, вообще затаился и, в течение многих лет, никуда ничто не посылая, пребывал на партизанском положении, мучимый неуверенностью и в себе, и в нужности своей работы, да и жизни, задавленный комплексом неполноценности, пока, поддержанный мнением своих же ровесников и неоднократным одобрением разных серьезных, но не имевших власти тогда хороших советских писателей, не начал снова и на этот раз уже упорно и нагло рассылать свои вещи по разным издательствам и журналам, разным столичным учреждениям, столпам литературы и культуры, не обращая внимания на возвраты рукописей, на рецензии и уже имея не столько желание напечатать их, сколько отчаянное, свойственное, пожалуй, уже только дошедшему до крайности человеку, упорство в намерении проверить тех, кому посылал, на слабость, так сказать, на слабину, держа себя и свои творения как оселок, как тест на честность и способность хоть как-то разбираться в литературе. Ведь в конце концов должны литераторы или люди, имеющие дело с литературой, на самом деле «ковать себе смену», не имеют права они проходить мимо хоть сколько-нибудь одаренного человека, иначе кто тогда заметит его?. Большинство из отвечавших мне, - а я храню все эти письма и ответы бережно, это немалая гора бумаги, - конечно, ни в литературе, ни в языке ничего не понимало, но это большинство как раз и старалось кольнуть тебя побольнее твоим на их взгляд вопиющими неправильностями русского языка, твоей бездарностью и художественным несовершенством, другого мотива при отказах в редакциях вообще тогда не практиковалось, даже когда рукопись заворачивалась по неким идеологическим мотивам, идейно-художественные недостатки, так это называлось тогда. Такая существовала фигура отказа, да и сейчас существует она, это вечно. Я просто исхожу из старого материала, потому что эксперимент проводился в те годы. Из кое-что понимавших людей одни хранили свою клановую цеховую неприкосновенность, и любой намек на поползновение проникнуть в их касту пресекали в корне. Гнобили молодых, так это опять же говорилось тогда, хотя существовало это, разумеется, тоже вечно. То есть старшее поколение старалось не подпускать к кормушке молодое. Каста охраняла свою чистоту. Другие вредили просто из своей мерзопакости и зависти. Зависть вообще сложное чувство, даже порядочные люди, загоняя вглубь зависть, подсознательно иногда давали себе волю не помочь, как-то отделаться от обязанности помогать кому-то, списывали на случайность и т д. Третьи – знаменитости - отговаривались делами, лень было заниматься какой-то там помощью, когда и свои-то гениальные произведения еле проталкиваешь из-за разных остолопов в отделах культуры в печать. Я сопровождал свои вещи по большей части вызывающими, резкими чуть ли не до оскорбительности письмами, как к людям определенную власть все же имевшим, все-таки если печатаешься широко, то какую-то власть имеешь. Которыми старался задеть их, чтобы хоть этим отметить рукопись в потоке, принудить их читать. Заставить их самих, а не секретарей, читать и было тогда самое трудное. И если человек, понимая, что автор оскорбляет его от своей безысходности и общего положения дел в творческой сфере и положения дел в стране, все же прочитывал и отзывался благосклонно – то в моем понимании он и совершал порядочный поступок. Это я называл подвигом. Смирение себя и независимость мнения от оскорбительности тона, понимание причины оскорбления, которое тебе наносит загнанный в угол человек, являлись для меня главным мерилом добродетельности. Главным итогом проверки. Не многие прошли у меня такое испытание, из десятков, а может, даже сотен опробованных людей, только Владимир Маканин, Сергей Залыгин да Игорь Виноградов, сейчас главный редактор журнала «Континент», прошли мою самостийную проверку. Да еще Евгений Евтушенко, не читая, от щедроты души прислал мне письмо за своей подписью, как секретаря союза писателей, для ВСЕХ издательств страны, в которые рекомендовал мою рукопись для печати. Что, в общем-то, конечно, не могло сработать. Господи, да любое издательство специально из самолюбия завернет рукопись. Нам секретари не указ... В таких случаях нужна какая-то конкретная, адресная и требующая все же времени и энергии помощь.
      Даже Валентин Распутин не выдержал тогдашнего моего экзамена, хотя к нему я посылал рукопись, считай, как к совести той эпохи. Самому совестливому из всех остававшихся в стране, который, кстати, после того, как я упомянутым эпатажем заставил его все же рукопись прочесть, отозвался о ней, в общем-то, одобрительно. Но и он, когда я потом, годом позже, после того как у меня в очередной раз завернуло уже заявленную в плане книгу КГБшное учреждение Госкомиздат, на мою просьбу как-то помочь ответил укоряющим нравоучением, что, де, настоящий талант в конце концов все равно победит, а что на моем месте он никогда бы не обратился ни к кому с такой просьбой. На что я ответил ему письмом, что неужели он не видит, что делается в стране и что к нему я обратился с просьбой именно потому, что он, может быть, как раз и остался единственный, кто в подобной ситуации и на моем месте никогда бы не сделал этого… Вот, кстати, сейчас ему и ответ, почему везде побеждают враги его нравственности и его мировоззрению евреи, а его сподвижники лишь плачут и горюют о судьбе своих соотечественников. (Я до сих пор продолжаю ценить и восхищаться этими его высочайшей пробы художественными плачами). И все потому, что евреи всегда и во все века, помогают друг другу, всегда поддерживают, вытаскивают своих. А наши горюны, высоконравственно сокрушаясь о гибели своего отечества, не помогают из нравственных соображений, не вытаскивают, не протежируют из своих соотечественников никому и никогда. Потому что у них прежде нравственность…
      Так вот, считающий себя высокопорядочным человеком, бесконечно решающий вопросы совести внутри себя, ходячий укор окружающим в их недобродетельности– и воровать сырье у компаньонов! Вот что было страшнее-то всего.

      Но я этого не замечал. Я топил свою совесть в обидах. «А зато они…». «А они-то как!..»
      - Виной все их больное самолюбие, - накручивал я себя на злые мысли: - они хотели меня остановить, пресечь мою активность, направить меня в «нужное» русло, доказать себе, что и они много значат. А что бы они без моей активности делали? Да кто бы делал за них это все? Так бы и сидели до сих пор в своем болоте с сотней долларов прибыли на троих. А я им сделал так, что мы стали зарабатывать тридцать тысяч долларов в месяц! И все моя неуемность, жадность, активность, все эти вещи продуктивны… Что бы и дальше не сдерживать меня, что им-то моя избыточная активность стоит, наоборот, заработали бы больше денег, ведь я работаю на всех троих, у нас предприятие общее, и я ни на чем корыстном лично для себя не настаивал. Но нет, надо свою власть проявить. Как же, мы ведь все равны, все директора. Перед рабочими покрасоваться. Им, видите ли, в их болоте милее, привычнее… А если не можешь предложить что-то продуктивное, то можно власть свою выказать, настояв на непродуктивном, о чем и особо думать не надо, что без всякого напряжения дается. На тихом-мирном, на неделании. Не зарывайся, надо знать меру. Пивко пить в тени акации. И стричь купоны. А то, что без развития и расширения долго купоны стричь не удастся, нас затопчут, с нашим самоуспокоением-то, без наращивания, без конкурентной борьбы все равно рано или поздно затопчут, это никому невдомек… Надо было лучше в свое время учить политэкономию. При буржуазном способе производства сердоболие не наблюдается. Съедят все равно, инерции хватит лишь года на два. Кустарничество обречено, без суеты, без моей активности, без моих подстегиваний и ора на рабочих, без моих дерганий и нервотрепки, самолюбивые лентяи, вы все равно погибнете. Что же подрезать мне крылья? Что же рубить сук, на котором мы все сидим?!.
      Пришла ночная смена.
      - Проходите, начинайте. Заказ сегодня пять тонн, - говорю я
      То, что они видят погрузку, производимую чужими людьми, это ничего не значит, ночные погрузки у нас не редкость. Ну, скажут они при случае моим, ну и что, я же беру не навсегда, верну, единственное, это только, что беру, не поставив в известность. А на расширение, на открытие нового цеха, который я делаю в тайне, поскольку мне это запрещено, на пробные запуски производства мне малые отдельные партии нигде не взять… Так что это все в долг, верну попозже…

      А ведь позже так и не вернул, они меня выперли с треском за другое, за «махинации с документами». Действительно грешен был, несколько раз для привлечения к новому цеху внимания клиентов использовал марку нашего предприятия, у меня-то еще ничего зарегистрировано не было. Я ведь и не стремился отделяться. Не думал об этом. Не велика вина, но все же сделано было в тайне. И, может, не стоило меня наказывать так жестоко, выкидывая из предприятия совсем, лишая полностью дохода, без возвращения даже не то что накопленного капитала, а даже в полном объеме учредительных вступительных взносов. Но внутренний голос говорил, что это заслуженно, это адекватный ответ на мое внутреннее преступление против собственного я и своих принципов. Даже не против других, а против самого себя! Правда, это было не на поверхности, а очень глубоко, на поверхности-то я еще долго сопротивлялся, боролся и страшно страдал от оскорбления, и глубинное появлялось только где-то в ночной тишине. Позже я даже стал мечтать отдать им еще и все эти заимствованные средства, как бы в пику им (пусть они остались должны мне, по моим подсчетам, в сотни раз больше, но гордость подсказывала отдать им и эту малость, чтобы их несправедливость подчеркнуть). Хотя они-то о моих тогдашних заимствованиях и не ведали, и сейчас не ведают, списалось все на какие-то предусмотренные и запланированные потери. Я даже удивился тогда нашему подобному, дающему волю разного рода хищениям, бухгалтерскому разгильдяйству, Отдать, так сказать, из принципа. Правда, красивого жеста осуществить не удалось ни тогда, ни теперь. То все не было денег, жалко было, такая малость по тогдашним сумам, когда общее предприятие с ними имел, была ничто, а потом, когда выгнали меня и я лишился средств к привычной жизни, эта сумма стала очень крупной, стала уже неподъемной, да и жадность заела. А позже несподручно уже было. Идти на вызов, говорить, что я у них что-то украл… брал… ворошить старое, но, в общем-то, я все равно отдам, принцип осуществлю, главное-то, что я для себя решил, раз уж решил - это самое важное. Но только тихо, косвенным путем как-нибудь отдам, да и уже отдаю, что же это я забываю, ведь только недавно помогал моим бывшим терпящим сейчас нужду компаньонам, выручал деньгами... Пусть по внутреннему ощущению не все отдал, но начало есть. Самое главное было и остается - это перестать считать произошедшее со мной за несправедливость, прекратить обижаться на них, прекратить счеты с ними… Самая суть, заставить себя их простить и с произошедшим смириться…

МАГИЯ В КОММЕРЦИИ

      Всем хоть как-то знакомым с эзотерикой, или, как сейчас чаще говорится, тайными законами о энергетической сущности человека, известно, что основное преткновение на пути к накоплению этой энергии и магическому совершенству является желание использовать предстоящее совершенство в материальных корыстных целях. Магия и пресловутое накопление энергии любят бескорыстное служение себе, чистоту эксперимента. И успехи на магическом поприще прямо пропорциональны им. В противоположном же случае, у практикующего подобные опыты происходит либо неудача, ничего не получается, либо тебя ждет расплата, тебя и твоих близких, но возмездие за корыстное использование герметических тайн наступает неминуемо…
      Йоги не должны брать за демонстрацию своих уникальных способностей денег, алхимик не должен страстно желать золота, которое пытается произвести, а обязан мечтать о попутно производимом философском камне, чародеи-фокусники обязаны быть не корыстолюбивы, святые за свое водительство, предсказания и умение наставлять людей, могут получать от людей только хлеб, целители должны всегда соблюдать меру в получении вознаграждения за свое лечение. Во всем нужна умеренность, умение держать в узде свои страсти…
      Но где эта мера, где предел твоим страстям, как определить его, как не обмануться?…
      Я коммерсант. Крупный или не крупный - это не имеет значения. Имеет значение лишь то, что я делаю деньги. Лучше даже сказать так: я хапуга, рвач, спекулянт, - это больше бы соответствовало действительности и больше бы раскрывало суть явления. Я взращиваю деньги, подвигнутый к этому контрреволюцией в нашей стране и занимаюсь этим вот уже десятилетие, то есть пятую часть своей жизни. Но поскольку в моем жизненном опыте продолжает существовать и еще четыре пятых жизни и поскольку не забылись и не прошли даром мои увлечения на протяжении жизни социалистическими идеями, скажем, идеей отказа от денег вообще по типу «превратим золото в нужники», не прошли даром романтические опыты правильной жизни по Лао Цзы, Руссо или по Льву Толстому, когда благодаря усилию совмещается интеллектуальный и физический труд, а правда видится в недеянии, а вопросы выгоды вообще не рассматриваются. Не прошли бесследно увлечения йогой, восточными философиями, православными постами, мои голодания, изнурение и дисциплина организма, все то, с чем деньги несовместимы тоже. И потом, ведь идет начало третьего тысячелетия, которое всеми эзотерическим обществами объявлено эпохой магии и расцвета «психоэнергетики», усилением всех магических и оккультных структур, раскрытием в людях паранормальных способностей, разгерметизацией, входом человечества в новую, «шестую», расу, увеличением числа природных катаклизмов, и т. д. и т.п. - поскольку во мне есть, как и в каждом теперь, даже отрицающим в себе подобное, еще и все это, и даже больше того, накоплен посредством аскетизма и насилия над собой определенный запас чего-то такого, что с точки зрения духовности видится как энергия, и благодаря чему я могу смотреть иногда на свою жизнь со стороны, и не отождествлять себя с каждым из своих увлечений, в частности, могу смотреть со стороны на свое деланье денег, и в состоянии анализировать свое новое теперешнее положение, и даже продолжаю чувствовать и носить в себе достигнутые всеми перечисленными выше мероприятиями зачатки кое-каких экстрасенсорных способностей. Я все так же иногда чувствую рукой нечто, что можно назвать энергией, чувствую, если сосредоточусь, на расстоянии качество продуктов, чувствую людей, если настроюсь, и чувствую всем телом и достаточно устойчиво тревогу в определенные моменты за состояние страны и мира, - это, разумеется, все чувствуют, но часто соотносят ошибочно лишь с собой и с дисфункциями собственного организма, в то время как для наблюдающего себя внимательно все это говорит много больше. Понимаю закономерность связи войн и землетрясений, наводнений, понимаю, что все это вытекает одно из другого, и понимаю, что сугубые материалисты, которые предполагают решение всех вопросов только силой - это просто дураки, особенно политики, это совершенно особый вид нечувствительных идиотов, своим механистическим сознанием они ведут мир только к накоплению зла и, как следствие, к планетарной катастрофе. Эти последние даже не могут осознать, что пресловутое изменение климата и стихийные геологические процессы на земле даны нам как предупреждения, они отмахиваются от этого понимания, хотя непонятно это сейчас только ленивому… У меня особый, «чувствительный», взгляд на Иракскую войну. И на первую и на вторую. Кстати, признаться, что-то все-таки изменилось в конце прошлого века и уже кажется не такой безнадежной наша теперешняя жизнь, в первую войну в Ираке «чувствительные люди» были просто в отчаянии…
      И, несмотря на мой теперешний как бы новый статус, я продолжаю осознавать, что для продолжения своего жизненного пути, я должен раздать заработанное за эти десять лет «имение нищим», позабавлялся – ну и хватит, и, надев рубище, с посохом пуститься в дорогу. Иначе, как и верблюд, не пролезающий в игольное ушко, я не попаду в царство Божее.
      Но тут-то и загвоздка. Что-то меня держит. Не отпускает.
      Во-первых, мне кажется, что никаких денег и имения у меня и нет, и раздавать мне особо нечего. У меня есть созданное мной достаточно дорогостоящее предприятие, но я сомневаюсь, что из него без меня можно извлечь серьезные деньги, скорее всего «нищие» его могут только развалить и растащить, как это обычно и бывает, я уже не раз убеждался, что оно существует только благодаря моей неуемной энергии, в совершенно трафаретном в данном случае смысле слова, благодаря моей подвижности, мобильности, и, когда я оставляю его, оно с каждым месяцем все более затухает, с каждым днем работает все хуже и хуже, и думаю, может даже остановиться, не появляйся я на нем долго, совсем. И жалко уже не столько денег, сколько прежних своих усилий, проделанной работы, собою созданного.
      Хотя и денег жалко тоже.
      Хорошо Сергею Лазареву, лидеру наших отечественных экстрасенсов, изобретателю метода полевой саморегуляции, автору книг «Диагностика кармы», теоретику «чистой кармы», истолкователю энергетической природы основного христианского закона о любви, - главному российскому ведуну, проповедующему совмещение святости и делячества, он хоть знает по какому лезвию бритвы ходит, когда позволяет себе выиграть предвидением в Лас-Вегасе в рулетку пятьдесят тысяч долларов, а потом снова вычистить и отмолить свою карму, чтобы на другой же день не попасть в автомобильную катастрофу, не свихнуться психически или не слечь от инфаркта, потому что он видит. А каково, когда не видишь ничего, и только тыкаешься, как слепой котенок, по углам, шаришь в темноте руками, иногда что-то нащупываешь, догадываешься о чем-то, и в большей степени лишь пытаешься отыскать границы дозволенного, не в силах установить с исчерпывающей определенностью на каждый момент своей жизни, где есть дьявол, а где Бог…
      А во-вторых, мне надо кормить семью. На двести-триста долларов в месяц, которые я могу зарабатывать на какой-нибудь другой работе, например, на литературе, если брошу эту, я не смогу прокормить жену и малолетнего ребенка, они уже привыкли не считать копейки и жить в достатке, да и я не уверен, что имею право у ребенка счастливое детство – хотя, что такое счастливое, спорный вопрос, конечно – но, по крайней мере, хорошее образование отнимать…
      Хотя, если быть честным, все это болтовня и самооправдание и, что нужно делать, я все равно чувствую. Лукавлю просто… Все ведь знаю внутри себя…
      Поэтому-то еще практически в самом начале своей серьезной коммерческой деятельности, когда уже игра в коммерцию у меня закончилась, этап баловства и опробования запрещенных в свое время «штучек», вдруг разрешенных новым образом жизни в стране, ушел в прошлое, и я созрел в коммерческой сфере для более серьезных дел (игра, эксперимент чаще всего нам позволяются.. Другое дело, использовать опыт, корыстно нажиться на нем - это все уже проблематично…), я интуитивно какую-то границу все же почувствовал. Явно ощутил, что уперся. И тогда заключил со своей молодой женой договор. (Такой вот сатанинский подвох). Она тоже, будем называть это уже употребленным мной словом, экстрасенс. Она медиум, сновидец, другой одаренности человек, чем я, и гораздо более одаренный, чем я, гораздо более продвинутый, она может и предсказывать, и помогать пресловутой энергией и советом, может гадать, писать левой и правой руками, вместе и раздельно, запоминать сходу любые цифры, визуализировать прошлое, будущее и далеко находящееся настоящее, ну и так далее. Но в настоящей жизни она - писатель, романист. Я думаю это не надо особенно разъяснять. Надо согласиться, что никем другим человек с такими способностями и особенностями в нашей жизни и не может быть … Если не в шарлатанстве, то только в сфере искусства такие люди и подвизаются, только там они и могут найти себе место.
      Так вот, в самом начале своей серьезной коммерческой деятельности я сказал жене, что мне было бы интересно что-то такое создать и постараться сколотить состояние в какой-нибудь, скажем, миллион у.е., но я один не могу себе это позволить. Лет двадцать назад я уже предпринимал похожую попытку, когда еще при социализме напал на возможность авантюрной спекулятивной работы, не связанной отнюдь с криминалом, но захватывающей и щекочущей нервы, и во всех остальных отношениях ведя нужный тогда моим эзотерическим изысканиям нищенский образ жизни, решил зачем-то за несколько месяцев заработать на машину. Я с энтузиазмом впрягся в дело, но Бог, судьба, провидение или что, там, еще руководит нашей жизнью, не дали мне совершить намеченное. Видимо, моему пути это было лишнее. Мне один раз послали несчастный случай, из которого я вышел практически невредимым, но с разбитым чужим автомобилем, за ремонт которого мне пришлось отдать большую часть заработанных денег. Я не унывал, да и не обратил на происшествие особого внимания и быстро наверстал упущенное. Спекулятивное дело как раз и состояло в перегоне и торговле автомобилями. Тогда мне послали еще одно дорожно-транспортное происшествие. Да такое, что очередную чужую машину пришлось восстанавливать практически с нуля, кузова у нее уже не было, на восстановление ушла сумма равная вообще половине стоимости этой машины. Я же не получил ни одной царапины. Это при трех-то переворотах машины через крышу. Тогда я понял, что это знак. Значит, мне нельзя занимался обогащением. И без особого сожаления оставил свою затею.
      Причем, мне ведь разрешалось спекуляцией зарабатывать время от времени просто на жизнь. Просто чтобы в безработном моем тогда положении «писателя» сводить концы с концами. Это не возбранялось. Время от времени разрешалось спекульнуть. Но жадность пресекалась. Я отчетливо чувствовал эту грань. И все двадцать лет не переходил границу.
      А тут мне предстояло перейти. Я сказал жене, что Бог, видимо, не хочет, чтоб у меня было много денег, и поэтому я знаю, что много мне заработать и не дадут. Так вот, сказал я, если она примет на себя грех трат, то я смогу ее и ребенка обеспечить. А заодно и удовлетворить свой интерес в создании спекулятивного предприятия. Вот такой нечистый договор. Сущая дьявольщина…
      Жена, тем не менее, согласилась не раздумывая. Может быть с кармой у нее попроще, почище, и позволить она себе могла больше, легче грехи отмолить и нейтрализовать… Но, тем не менее, она до сих пор в добром здравии и в хорошем расположении духа, и с ребенком более или менее все в порядке, тьфу, тьфу… А может, она что-то большее знает и опытнее меня. Я ведь даже никогда и не спорю с ней, со всеми ее мистическими, фантасмагорическими, идиотическими, которые я даже серьезно воспринять не могу, бреднями я всегда соглашаюсь без спора, после чего сразу перевожу разговор на другую тему.
      Как бы там ни было, я ее серьезно предупредил, предупредил об отрицательных последствиях обогащения, и она сказала, что берет ответственность на себя. Мы ударили по рукам («Дьявол ухмыльнулся и утер пасть…»). И я ринулся в бой. И до сих пор воюю. Покой только снится.

КОНТОРА

      Ну и, наконец, последнее слабое оправдание и объяснение того, почему я все еще никак не бросаю коммерцию, это потому, что какую-то форму существования ни лезвии бритвы я все же нашел, нащупал, какое-то правило для себя вывел, раз до сих пор жив.
      Это я говорю с совершенной ответственностью, вполне серьезно, в буквальном смысле, потому что для человека, начавшего нетрадиционно чувствовать, позволившего себе эти эксперименты с чувствованием, деньги запрещены. Деньги уводят от чистоты, деньги как раз находится за границами дозволенного, вся денежная сфера так и осталась самым главным на земле пороком, самой главной дьявольской хитростью и затягивающей, как выражаются авторы в книжках моей жены, энергетической ямой, самой главной опасностью, которая подстерегает любого человека, и в особенности же начавшего всякие хитрые практики. И за тысячи лет ничего не изменилось, краше эта сфера оттого, что мы семьдесят лет не были связаны с ней, она не стала. Она все та же, и не надо обманывать тут себя. Мастера, так называемого советским литературоведением, критического реализма были правы. Жизнь под властью денег гнусна. Просто мы за долгие семьдесят лет существования при социализме уже забыли всю эту гнусь, до такой степени забыли в свое время, что даже о деньгах соскучились. И поэтому-то с такой жадностью бросились в денежный мир богатства, когда он подвернулся, чтобы быстро его пройти и лишний раз усвоить для себя, что в нем нет никаких открытий, все старо как мир. И все крайне тривиально и скучно. Что вот при социализме был хотя бы какой-то простор новому, была целая новая неизвестная цивилизация. Мы тогда думали о другом, и живущим в этой новой цивилизации нам все чего-то не хватало, рожна, наверное… Не весь день рассуждали тогда о том, как заработать денег… Думали о вечном. Было еще многое другое!.. А теперь… неужели гордиться нашими миллионами, это же тоска! Одно и то же изо дня в день, и больше уже ни о чем не можешь думать. Мы еще до конца не осознали, что с крушением социализма потеряли. Все эти басни о конкурентном стимулировании производства такая чушь! С благословенной конкуренцией пришел ряд гораздо худших вещей.
      Я думаю, мы тут не будем уверять друг друга в обратном. Для каждого думающего человека это очевидно. Иначе могут считать только ничего не помнящие и ничего не видящие и не слышащие. И не читающие ничего. Мягко сказать, просто люди малокультурные.
      Так вот правило, нащупанное мной, позволило мне как-то еще побарахтаться в мире коммерции с минимальным для себя вредом и заключалось оно в нескольких трудно формулируемых принципах, сводимых к смутному объяснению…
      Например, вот когда красноярский миллионер Анатолий Быков, замешанный, видимо, во множестве кровавых разборок эпохи первоначального накопления капитала, начинает строить храмы или давать деньги на сооружение интернатов, школ и детских садов, он спасает этим себе жизнь. Я не беру примером более крупных живых деляг у нас в стране, может быть, и они делают что-то подобное, просто про Быкова я читал, и на эти факты и опираюсь. И пусть этот строящий храмы бандит – а мне кажется, что обладателю крупного капитала в наше время у нас нельзя быть не бандитом - не верит ни в какие евангельские истины и храмы и детсады строит для нужной себе репутации, для лучшего имиджа, для сбора подписей в своем баллотировании в депутаты, для того, что так принято, чтобы отделаться от назойливых попрошаек и по массе подобных причин, но, тем не менее, делая это, он невольно совершает, видимо, угодный высшей справедливости поступок, который и дарует ему возможность еще несколько лет прожить, оттягивает возмездие. Он даже не понимает, от чего он жив, и не знает, что вечно ходит под дамокловым мечом, но непроизвольно этим себе несколько лет жизни выгораживает.
      Понятно, что, если все эти новые, обогатившиеся, книг не читающие и легкомысленно к сложным законам бытия относящиеся, тупоголовые бандиты, в свое время ради денег постреляв других, собираются навсегда от расплаты уйти через хорошо военизированную охрану, через строительство храмов, отмыв деньги и заплатив всем, кому нужно, то они сильно заблуждаются… Рано или поздно они все равно будут либо точно так же отстреляны, деньги им не пойдут в прок, либо станут свидетелями того, как воздаяние коснется их близких и детей, и вся их нечувствительность и толстокожесть, неведение о энергетической стороне человеческого бытия и других сложных вещах мироздания их не спасет, может, даже выйдет боком. Все эти олигархи, заворовавшиеся бонзы, посеявшие столько зла в стране и не верящие ни во что, кроме своего механизированного сознания, все равно свое найдут, чаша сия никого не минует, верь ты в Провидение или нет. Рано или поздно закон исполнится. И даже не о царстве Божьем идет тут речь, если верить новым парапсихологическим теориям, пришло такое большой информативной сжатости время, что воздаяние человек начинает получать еще при своей земной жизни. Хотя не в теориях главное. Каждый свое все равно отыщет.
      И толстокожий и тонкокожий, и я, как «чувствительный» спекулянт, отыщу наряду со всеми. Свое я, – я это прекрасно осознаю, – несмотря на понимание разных непростых и страшных вещей, обрету, как и все остальные.
      Тем не менее, попробовать-то все равно надо, попробовать уйти от обреченности следует. Поиграть-то уж можно в любом случае...
      Так что, если я продолжаю подвязаться сейчас в этой коммерческой сфере, то я это делаю не только целиком по своей слабости и не из-за полной невозможности для себя коммерцию бросить. Отчасти я это делаю, конечно, по инерции. Отчасти, как уже сказал, из жадности, а отчасти все же из любопытства. Из желания выяснить, можно ли от этой черной стороны дела уйти? Можно ли практиковать некий промежуточный вариант деланья денег, не приносящий слишком больших потрясений и достаточно безвредный для жизни, достаточно , так сказать, честный способ рвачества. Нащупанный мной путем проб и ошибок, главным инструментом, поводырем в ходе чего было и осталось именно мое чутье. Чувствование.

      Поэтому-то и контора моя теперешняя достаточно нетрадиционна… Моя теперешняя контора сильно отличается от тех, какие были у меня до нее…
      Например, вот у нас на работе не заведено, чтобы людей увольняли. То есть мы обходимся, иногда мучаемся, с тем человеческим материалом, какой есть, какой уже набран, мы людей можем переводить с места на место, будучи недовольными их работой, но сами никогда никого не выгоняем, и если человек сам не уходит, то терпим его до конца. Так мне почему-то показалось с самого начала создания конторы. Что так надо делать. Такой вот каприз. Бзик. И не вдаваясь особо в обдумывание, мы делаем так до сих пор. Вследствие чего и народ у нас подобрался такой, какой в другом месте подчас и на работу не берут…
      Например, Аглаша. О, это была, да и остается, жуткая мегера. Дочь моего друга Вовы, работавшего у меня поначалу семь лет назад единственным рабочим. Ценнейший инженер на государственном самолетостроительном заводе, за отсутствием тогда, восемь лет назад работы на своем предприятии, был вынужден искать подработку на стороне. И стал работать у меня. Причем без отрыва от собственного простаивающего производства. Им, специалистам, тогда такое дозволялось. Начальство, выжидая время, даже поощряло пастись своих сотрудников на воле. Все-таки увольнять их было жалко. Ведущие специалисты. Но паял он тоже хорошо. С него у меня и началась вся работа.
      Потом он притащил ко мне и свою дочь.
      - Возьми Аглашку, - сказал он. - Пусть поработает, я, если что, за нее исправлю… Ну всю плешь проела дома, житья никакого нет, не учится, не работает, сидит у нас на шее, и тихо, как змея, изводит мать. Я не знаю уже, что с ней и делать. Я уже ее и бил даже…
      - Ну, Вова, да ты чего? – сказал тогда я.
      - Ну а что, я уже не знаю, хамит в наглую. Дома палец о палец не ударит, а ведь уже двадцать лет. Ладно бы училась, а то и в институт не пошла, ей, видите ли, не надо это, им сейчас учиться ни к чему, и не работает. В больницу санитаркой устроилась и после первой зарплаты бросила. Говорит, на это даже носового платка не купишь. И сидит у нас на шее. И все жрет и жрет…
      А надо сказать, Вовина дочь страдает анорексией , то есть она нормально ест со всеми за столом, с аппетитом, не больше и не меньше других, но потом по какому-то внутреннему имульсу уходит в туалет, чтобы там ее вырвало, и там ее обязательно вырвет. И так почти после каждого приема пищи. Они уже все перепробовали, и терапевтическое лечение, и гипноз, и ничего. Я уж говорил, Вова, любить надо ребенка, любить, не все со своими принципами. Да он и любит ее по-своему. Она у них единственная. Но что-то в семье не так, на пустом месте такое не бывает, какая-нибудь родовая драма наверняка… Она стройная и хорошенькая, и со стороны никто даже не догадается об этой ее беде. Но ни мальчика, ни парня у нее никогда, похоже, не было, и это для нее горе на всю жизнь. Я с ней сблизился, узнав, что она читает Кастанеду. Одно это уже было интересно. Но это не отменило ее запоев, которые она стала осуществлять, начав зарабатывать у меня много денег. Не отменило ее стервозности. Мегерой она так и осталась, единственное, это ко мне относится хорошо. И не из-за того, что от меня зависит, а просто я, видимо, один из очень немногих людей в ее жизни, которых она любит. Не знаю, даже почему я удостоился такой чести. А в жизни ее, в принципе, кроме нашей конторы, ничего нет… Я уж во время ее запоев множество раз ее уволить грозился, но она понимает, что не уволю, и если прекращает, то из хорошего расположения ко мне, а не из страха. Потом, она ведь не всегда пьет. Она то увлечется экстрасенсорикой, куда-то на курсы начнет ходить. Йогой занимается. В общем, по-своему с ума сходит. Но вот работает она у меня – когда работает - на 500 процентов. Единственное, что она научилась делать в жизни, это паять у меня полупроводники. Я думаю, в мире нет ей равных. Она натуральная стахановка. Каждая секунда времени у нее рационально распределена, каждое движение продумано. Она легкая, подвижная. И если другие зарабатывают на этой операции долларов двести, то она больше моего главного бухгалтера. Это действительно так. А надо знать, какие зарплаты у главбухов в частных предприятиях… Но вот зарабатывает. И не отнимешь! Потому что честно и качественно. И работать может и день и ночь, пока не упадет.
      Или сам Вова. Сейчас он у меня уже не работает. Ушел опять на завод. Заказы пошли, и завод кое-как работать начал. Самолеты делает. Или самолет. Один. В год. Сейчас ведь у нас на штуки все производство. И размер зарплаты для него не очень значим. (Долларов сто в месяц, правда, по вечерам у нас нарабатывает все равно). По крайней мере, не исключительно. Ушел на родное производство, где работал всю жизнь. Это и есть его жизнь. Но как бы там ни было, начинали мы именно с ним, поначалу я на него только и опирался, и на нем как раз стал отрабатываться, складываться стереотип отношений рабочего и работодателя, с ним я стал осознавать, что это такое, на нем опробовалась и прокатывалась структура предприятия, которая теперь и сформировалась. Я пронаблюдал, как мы стали отдаляться друг от друга в служебном и человеческом плане. Сначала я ведь всюду сам совался, благо, что директор собственного предприятия, но даже комплектующие помогал разгружать сам, ничем не гнушался. И с ним не было так, что я стою, а он работает, мне даже и в голову не могло прийти, что я ему не помогу. Ведь мы друзья, и мы разгружаем вместе. Неважно, что я, как хозяин предприятия, получаю где-то там свою спекулятивную прибыль. Главное, когда вместе стоим у объекта работы, стыдно позволять человеку работать одному. И я наблюдал, как я привыкал к этому положению вещей, постепенно, дистанция возникает медленно, но неизменно приходило отчуждение. Меня все более занимают другие, организаторские, руководящие, дела. И, конечно, уже не до разгрузки. Да и как-то это уже не к лицу. Другое дело, что может радикулит разыграться, тогда можно на это сослаться, и Вова грузит один, я стою лишь смотрю. Это он прощает, как-то пропускает мимо. Потому что ведь нам потом вместе на дни рождения друзей ходить, на поминки по умершим, на рыбалку вместе ездить, то есть ведь нам друзьями оставаться, поневоле вынужден как-то мне эту вещь прощать. А момент того, что человек работает, когда ты стоишь, очень значим! Для дружеских отношений он просто определяющ. И если человек может представить и объяснить себе: он болен, он не может, - то тогда он за это скорее ухватится.
      Да и ты сам… Когда-нибудь ты осознаешь, сидя в машине с сигаретой или с бутылкой пива, если не куришь, в темноте, не видимый снаружи, и глядя на работающих на улице людей, на то, как они ходят, носят, что-то пилят, строят, что они работают на тебя! И за твои деньги! Ты сидишь в тепле, с включенной печкой, в отличие от времени, когда ты только что сам мучился, надрывался с ними, не доверяя никому важности чего-то там совершаемого, а тут успокоился, махнул на все рукой и забрался в отдалении в свою машину. И куришь сигарету. Ты можешь себе это позволить. А они работают! На холоде. На снегу. И на тебя!! И ты испытаешь незнакомое, слегка стыдное, но жгуче радостное удовлетворение… Но вернемся к конторе…
      Или вот Миша Караваев. Который зовет меня «барин». Который видит меня насквозь и, являясь сбежавшим от очень состоятельных родителей бездомным гением, иронически наблюдает за моими описываемыми тут тонкостями. «Барин, - зовет он меня насмешливо,- когда наши придут – а он еще представляет как бы и какую-то организацию, – мы будем относиться к предпринимателям избирательно. Ну, понятно, Чубайсов мы отправим на Колыму. Этот контингент мы тоже будем рационально использовать. Коттеджи отдадим под детские дома и дома творчества. Ну а что, два миллиона беспризорников… Да и к собственникам отнесемся очень выборочно. У кого национализируем, кого оставим...». Так этот у нас вообще крэнк. Контактер. Постоянно назначает мне дату то переворота в стране, то конца света. Утопист. Одно лето он жил на старой даче моих родителей, так там все стены были завешаны его мандалами, привидившимися (или ниспосланными, кто знает) ему космическими символами разных планет и других звездных объектов. Туда он привел и свою единственную женщину, какую-то медсестру, много младшую его девушку, глядящую на него восторженными глазами. Я невольно один раз подсмотрел ее выражение лица, с каким она смотрела на него, когда он рассказывал ей что-то о своих сумасшедших теориях. Там они стали мужем и женой, там же и зачали ребенка. Несколько лет он жил с ней и тещей в каком-то частном без всяких удобств развалюхе-домике на окраине города. Но потом девушка не выдержала его принципов, «оказалась развратной», и они разошлись. И теперь он переживает за своего Аристарха, от того, что последнему приходится жить с подобной матерью. «Кого она может из него воспитать?!.» Живет он у нас на предприятии, как бомж, в качестве ночного сторожа, ваяет свои мистические произведения. Вот им, правда, я никак не могу найти места. Никто их не берет.
      Или Андрюшка Пархоменко, наш главный механик, ранимый как мимоза, который, когда на него накричишь за нерадение или попрекнешь высокой зарплатой, отключает мобильник и обиженный едет на «Газели» долго выполнять какое-нибудь одно дело, и до конца дня его уже не сыщешь... Или Боря Ильин, превосходно возглавляющий одно из наших отдельных производств инженер с какой-то, видимо, психологической травмой детства и, как следствие, убеждением, что его всегда обманывают, если сразу не платят деньги. И поэтому он устраивает такие разборки, такие счеты со всеми и выяснения отношений, так что рушатся устои предприятия, мирные договоренности, хорошие отношения друг к другу и вся ритмичность в производственном процессе, если вовремя ему заработанное не отдать. Причем, ведь снимаются все проблемы начисто уже на следующий день, когда выдаются ему эти его по каким-то объективным обстоятельствам на день задержанные деньги. И возникает вопрос: зачем, спрашивается, из-за одного дня так надрывался, крушил все вокруг, оскорблял?..
      Жена моя вообще говорит, напиши о своей конторе. Это же натуральный виварий. Кунсткамера какая-то… Действительно, ведь подобралась компашка…
      Ну а что, ведь брать таких мне никто не может запретить. И таких у меня чуть ли не половина. Никакой Карнеги мне не указ. Я хозяин. Делаю, что хочу. Господи, буду я следовать их расчетливости в отношениях, принципам конкуренции, закручивания гаек, новым каким-то модным законам... То требовали следовать коммунистическим законам, и до развала довели на филантропической экономике страну, теперь требуют следовать мародерским законам, законам борьбы за существование. Все нас учат. То по еврею Марксу, то по антисемиту Форду, то по Карнеги, по Биллу Гейтсу, по Соросу. То еще по какому-нибудь умнику.
      Кстати, умницы евреи. У себя-то в Израиле они сделали натуральный социализм, умный народ, а весь остальной наш мир, проталкивая новые свои теории, призывают давиться из-за прибавочной стоимости. Да пропади оно все пропадом! У себя на предприятии я могу делать все, что мне заблагорассудится. Это новые наши госумники решили, что я, как хозяин и собственник, должен вести естественный отбор рабочих и пьяниц и крэнков отбраковывать, чем и повышать общую в стране производительность. В погоне за их пресловутым долларом. Да я назло этим госумникам буду лучше таких культивировать!.. Кто знает, может быть, именно крэнкам, а не нам, и нужно бы жить на земле! Или суждено. Как будто вся наша жизнь их долларом только и ограничивается. Как будто это главное в жизни. Как будто все на это так и купятся. Тупой, недалекий, примитивный народ у нас в правительстве. Да и не лучше в правительствах стран других…
      И вообще, неужели мы лишь механизмы по зарабатыванию денег и не можем больше и… пошалить, что ли… А, да ну их всех!..
      Когда я создавал свое предприятие, эту контору, по-буржуйски, по-новомодному, по-современному это называется «фирма», но я это ненавистное мне американизированное трафаретное слово не употребляю, оно вызывает у меня аллергию. Когда я создавал ее, то я не думал о том, что будет и как что делать, все пришло само собой. Денег у меня после описанной здесь в самом начале размолвки с моими компаньонами, после моего воровства и потом дележа предприятия, было мало. Все мои последующие начинания рушились одно за другим. Хорошо, что осталась какая-то кроха в обороте в виде недопроданного товара от давно уже, с год-другой, как брошенной попутной деятельности в одном городе тысяч в двадцать долларов, что в додефолтовское время не значило ничего. Деньги просто застряли в одном из магазинов, который в конце концов товар продал и деньги мне вернул. И от этих денег я и начал танцевать. А все остальное пришло позже.
      Почему я начал делать сигнальные проблесковые фонари, сейчас даже трудно ответить. Может быть, потому что однажды в начале девяностых мы чем-то подобным торговали, и они у нас шли хорошо. Потом завод, который их производил, как и множество других рухнул, и прошло еще года два, когда я, наконец, о них вспомнил.
      Сейчас по прошествии восьми лет, СГУ, светоаккустические панели, «бревна», проблесковые фонари, мигалки, сирены и всякие другие полицейские и автомобильные штучки делаем в стране только мы и еще одно предприятие на Урале, с которым мы мирным цивилизованным образом конкурируем. И изделий других производителей, особенно светоаккустических панелей, нет. Кроме, конечно, зарубежных аналогов, которые иногда все же любит использовать наша, особенно московская, милиция. У нашей конторы, располагающееся в Сибири, имеются представительства в Москве и Владивостоке и практически в каждом регионе между ними. Изделия сертифицированы, качество приближено к зарубежным стандартам, линии и производственный циклы отработаны, себестоимость минимизирована, и спрос на продукцию стабильный и, вслед за увеличением и разрастанием правоохранительных органов, еще и постоянно растущий.
      Как выглядит с моральной стороны то, что мы работаем, по преимуществу, на то учреждение в стране, от которого все, и мы же, в частности, и страдаем, я не буду распространяться. Думаю, что это не безнравственнее, чем любая другая спекуляция. А, потом, снабжаем мы милицию ведь не оружием для подавления населения, а средствами оповещения и сигнализации, и добавлю еще, что сдаем мы милиции свои изделия далеко не по дешевой цене.
      То, что наши клиенты, в основном, государственные организации, в общем-то, полезно, долгое время мы даже не нуждались в «крыше», поскольку обслуживали милицию, пока милиция сама не приняла участие в дележе собственности и не начала прибирать к рукам магазины, торговые сети и целые производства. Заделавшись такими же бандитами, как и все остальные «органы». Не стала воровать у своих защищаемых – у нас, например, из закрытого сейфа в конторе, сдаваемой на ночь под охрану милиции, украдена была крупная сумма, равная нашему полумесячному нелегальному доходу, после чего я отказался от вневедомственной охраны, и стал работать с частными охранниками. Но существует у нас клиентура и в виде МЧС, пожарных и туристических организаций и множества разных других частных фирм.
      С самого начала я, было, завел работу «по-честному». Торговая наценка на себестоимость наших товаров, сбываемых государству, позволяла нам с тем же государством делиться. Например, я платил, да и сейчас плачу, работникам полностью официально зарплату. То есть с сотни постоянно оформленных у нас на работу человек, я, было время, только налогов с заработной платы платил почти по полумиллиону в месяц. Я даже никаких бухгалтерских штучек не осуществлял. Тоже было время. Не обращал внимания на бухгалтерию вообще и не боялся никаких проверок – раз я работаю честно!.. Пока однажды, лет пять назад, эта проверка не прошла. Причем, ведь я взял тайм-аут перед проверкой у налоговой инспекции, чтобы запустить аудиторов. Это мне было по закону позволяемо. Которые и поставили все наше предприятие на голову. Всю бухгалтерию мы переписали, чтобы не к чему было придраться, чтобы комар носа не подточил, месяц всей конторой бегали по всем магазинам и предприятиям, исправляли неправильно заполненные или на старых бланках написанные накладные, за которые нас могли оштрафовать. И за аудиторскую работу выложил высококлассным бухгалтерам сумму, равную половине зарплаты всей нашей конторы. Казалось бы, совершенно лишние расходы. Но я принципиально не хотел отдавать государству ничего, кроме их сумасшедших налогов, не желал платить лишнего ни капли. Но не тут-то было. Бухгалтерия моя приняла образцовый вид, и налоговая инспекция даже не стала толком ее проверять, а оштрафовала за то, что по незнанию или по недоразумению, или еще по какой-то причине, мои бухгалтеры самую последнюю проводку денег, оплату аудиторских услуг приглашенных бухгалтеров, провели по девяносто первому счету, в то время как надо было отнести это на счет чистой прибыли. И эта единственная ошибка и стала поводом, чтобы оштрафовать нас еще на такую же, заплаченную аудиторам, сумму.. И с тех пор у нас в бухгалтерии все как у людей. Такие же хитрости. Я решил поступиться своим самолюбием и работаю как все.
      Но пусть в бухгалтерии у нас как у всех. Во всем же остальном у нас полный авангардизм.

РАБОТНИКИ

      Еще одна характерная особенность: мы не людей приспосабливаем к месту, беря человека на точно определенное, с определенными функциональными обязанностями рабочее место, а получилось так, что, следуя за ними и за их возможностями, сами приспосабливаемся к ним. Раз увольнять мне не достает духа, твердости, совести, ответственности или чего-то там еще, то приходится приноравливаться самому, раз уж взял. К особенностям характера. К темпераменту.
      Например, мне нужен секретарь, прежняя ушла в декретный отпуск, и я беру хорошенькую девушку. Но она ничего, выясняется, в секретарской работе не соображает, по телефону разговаривать не умеет, грубит, имеет смелость, даже сказать, наглость, каких-то клиентов держать за нелюбимых, какие-то субъективные моменты в работу с клиентами вносит. Что может расцениваться вообще-то как вредительство. Я лично так это и воспринимаю… Но зато она просто талант в дизайне. И я придумываю, делаю нишу, или крышу, под которой она может в нашем предприятии существовать. И проявлять эти свои способности, то есть совершенно отдельное, получается, предприятие, хотя как-то и связанное с основным, тут уж надо мне самому напрягаться. В результате чего у нас уже множество таких отдельных производств. Мы даже купили брошенный завод на окраине города, переделываем его цеха и через это разрастаемся. А последнее время еще и люди с идеями стали идти один за другим. Едва успеваем отбиваться. Иногда в этом плане у нас очень удачные находки бывают. Главное найти в человеке изюминку, по крайней мере, в том, кого уже взял на работу, и потом это использовать. Тогда и ему и всем хорошо. А там и наживаться за его счет. А что, эксплуатация так и остается эксплуатацией, ее ни на что не спишешь…
      Таким образом получается, что не я подбираю конфигурацию конторе, а приходящие люди сами формируют ее.
      А Юлию Борисовну я вообще открыл. И под нее так подстроил предприятие, сделав ее исполнительным директором, что с ее увольнением мне долго пришлось его перестраивать. Исполнительного директора я искал давно, найти его – не часто в жизни бывает удача. Она пришла ко мне по объявлению наниматься помощником бухгалтера – тогда у меня уже работало человек сорок - всего на сто долларов в месяц. Вернее приехала на джипе. Муж у нее деловой человек, зарабатывает достаточно, чтобы она могла сидеть дома с детьми, и она и просидела лет десять после института, и ей это в конце концов надоело, дети ходят у школу, дома одной тоска, и она решила пойти на работу бухгалтером. Кстати, я еще люблю женщин принимать на работу, у которых есть полезные мужья. Всегда можно через них и мужей задействовать. Их связи и умение. Через посредство жен получить ценные и в другой обстановке дорогостоящие консультации и помощь. Они через жен всегда гораздо дешевле стоят, чем такие же, получаемые со стороны. Можно сказать, все за одну зарплату. Экономия…
      Юлия Борисовна оказалась золотым человеком. Я через месяц-другой открыл в ней это. Причем она не выставлялась, не выслуживалась, и не замечала за собой, что она может быть прекрасным администратором, ей это вообще не нужно было, как и зарплата, в общем-то, так, ради принципа работать пошла. Но более сообразительных, моментально ориентирующихся в ситуации и моментально просчитывающих цифры работоспособных работников, умеющих еще и грамотно властвовать, у меня на предприятии не было. Правда, с женщинами свои сложности, они работают, пока тебя любят, пока есть какой-то момент скрытого влечения. Какой-то перчинки. Даже не осознаваемой ими самими. Пока ты им интересен, им приятно тебе помогать, приятно тебя «спасать», защищать от происков сослуживцев, «так и мечтающих разграбить предприятие», от конкурентов и т.д. О, тут они работоспособны как никто. Наша женщина ведь и коня на скаку остановит. В подобных случаях совершенно не обязательны интимные связи, дополнительные отношения. Это совершенно вторично, главное - увлечение. Потом происходит разочарование, или насыщение, приходит скука, кончается увлечение, тогда ее уже никакими силами не заманишь. Ни на что не сподвигнешь. Сейчас у меня работает другой исполнительный директор, мужчина. Но Юлию Борисовну я вспоминаю с нежность и благодарностью, так много она сделала для меня. Она ушла от меня, когда родила третьего ребенка. Муж настоял, и теперь она опять вернулась в лоно семьи. Он теперь счастлив. А Юля Борисовна, хотя и вернулась к детям, все же тешит себя надеждой, что скоро вырвется и где-то еще развернется как руководитель в полную силу. Во вкус она уже вошла. Мы только по телефону с ней сейчас обмениваемся любезностями и праздничными поздравлениями.
      А вот новый исполнительный директор. Бывший офицер-десантник. Уволенный из армии по ранению, подорвавшийся на гранате на ученьях.. Салдафон. Тут свои проблемы, но зато за ним я как за каменной стеной. Бывшие военные часто очень ценны. Не знаю, какая из удач главнее. Этот директор от меня еще не ушел, так что рано судить. Он все начал переиначивать, что у меня было заведено, и мне трудно его заставить работать по-своему, он самолюбив как генерал. Или как ефрейтор. Но тоже… надо давать человеку проявлять инициативу, если он хочет. Мало же таких. Кто хочет и кто берет на себя ответственность. Это очень многое. А он берет. И у него получается. Причем, принципиально иначе, чем я делаю, чтобы мне нос утереть. Или доказать. Иначе он просто и не может работать, у него стимул пропадает. Польза на предприятии от него совершенно очевидная. Просто расцвет. Хотя подход не мой. Но еще не вечер…
      Правда, требование не выгонять людей, я все же отстоял. Так что с этим по-прежнему.
      А вот Петр. Этот-то точно уже нигде не сможет работать. У него вздорный характер спекулянта-лоточника, никогда до меня не работавшего по найму, всю жизнь проработавшего в киосках и на рынках. . Он у меня коммерческий директор. Я его взял, несмотря на то, что он заикался. (Я же говорю, виварий, просто дом инвалидов какой-то). Но у меня он осознал себя раз в жизни начальником, я с этим ему помог, и он мне благодарен как никто. Я его взял, когда у меня было человека три в штате, и я был вынужден работать с магазинами. Что для меня было как нож в сердце. Это такая жуткая вещь, что врагу не пожелаешь, такая тягомотина. Причем, работе с магазинами никакими зарубежными руководствами и школами зарубежного маркетинга не научить. Потому что магазины – это порождение нашей жизни, нашего способа существования, и даже если магазин новый, торговое оборудование импортное, кругом компьютеры, кассы в обслуживании ИБМ, система проверки целиком штатовская - но люди-то, работающие в них, все равно остаются наши! То нужны взятки, то разговоры за жизнь. Комплименты, сложные ходы и выходы. Непрогнозируемые отношения. Это целый мир. Невыносимый! А вот Петр это любит. Он там как рыба в воде. И где высококлассный специалист, кончивший школу менеджмента в Нью-Йорке, пасует, он делает одной демонстрацией своего толстого живота, который упирается в стол, когда он, улыбаясь, садится на стул напротив главного бухгалтера магазина или директора. И поскольку я единственный, кто доверил ему такую должность и не отнял потом, когда предприятие расширилось и тоже приняло цивильный и современный вид, он меня искренне любит и предан до наушничества, до доведения всех сплетен в коллективе, что, хотя и безнравственно и не особенно мной поощряемо, тем не менее, тоже полезно. Это как взгляд изнури, хотя и с поправкой на субъективность передающего. Кстати, ведь и заикаться Петр теперь практически перестал…

      И еще кстати, что касается взаимоотношений людей на предпритяии. Это тоже весьма любопытная вещь. Как они складываются, как из незнакомых, набранных тобою в разных местах и сведенных твоею волей вместе отдельных личностей, стихийно возникает коллектив, налаживаются какие-то отношения, пристрастия, антипатии, дружба, любовь, молодежь даже нет-нет да и женится на своих же соработницах, появляются дети, начинаются декретные отпуска, Аглаша воюет с сотоварницами за более выгодные заказы, жадничая до работы, ничего в мире , кроме нее, не видя и оттирая более молодых работинц от кормушки, Миша Караваев при входе в столовую – нашу собственную, для сотрудников созданную на производстве маленькую столовую, в которую все ходят по очереди, с элементарными, дешевыми, состояющими всего из одного-двух горячих блюд бесплатными обедами, - начинает воспитывать тех, кто оказался волей случая на этот раз с ним рядом, объясняя, что нужно проводить раздельное питание и что человечество в своей слепоте и неразумности совершенно сбилось с правильного пути и абсолютно бесмысленно тратит энергию и ресурсы. Ирочка Коновалова , самая молодая из нашего коммерческого отдела, тоже еще тот подарок, не хуже Аглаши, которая только и ждет, чтобы «поддеть» за что-нибудь Мишу, почему-то они с ней сразу при первом же появлении у нас на предприятии невзлюбили друг друга, она Мишу, видимо, за его занудоство, а он за то, что ему, ставшему волей судьбы женоненавистником, так в женском поле претит и чем она как раз обладает в избытке. Так вот, Ирочка Коновалова говорит:
      - Ну что, Михаил Юрьевич, напитался уже своей мистической пищей? Иди, там тебя клиент с требовниями нетрадиционной окраски в цехе с нетерпением ждет.
      В общем, свой, совершенно отдельный, обособленный от меня мир. Я этот момент начала отделения от меня предприятия запомнил очень точно. Это произошло с приходом ко мне первой нашей секретарши, Светланы Королевой, ставшей потом этакой матерью-хозяйкой всего нашего предпиятия, которой я обязан тем, что она эту контору вообще и создала. До этого мы перебивались на положении подвальных производителей, всего-то семь человек в штате, которых я знал как свои пять пальцев, которые и были частью как моего дела, так и чуть ли не моего организма, полностью мной контролируемые исполнители. О действиях которых в плане работы я знал абсолютно все. Мы сами производили, сами продавали, сами получали деньги. А тут мы решили завести офис. Сняли какой-то кабинетик в бывшем профтехучилище и посадили на телефон Королеву, жену одного моего товарища. Светлана только принесла в офис в горшочках цветы, поставила на монитор компьютера какую-то безделушку, и контора начала жить своей собственной жизнью… И чем дальше, тем больше, я просто надивиться не мог, как она все дальше убегала от меня…
      Такой вот разброд. Не по-буржуазному, не по Карнеги, не по модному нейро-лингивистическому программированию. Тем не менее, мы не бедствуем. И пока не думаем – хочется надеяться на это и в будущем - распадаться…

О ГЛАВНОМ

      - Господи, все, что это ты всегда пишешь, такая ерунда, - говорит моя жена. - Один очерк.
      - Ну а что, очерк - это плохо?
      - Да нет, ну просто очерк…
      - Ведь это тоже нужно, не все же романы мучить…
      - Да ладно пиши, пиши…
      И таким путем ставит меня на землю. И я перестаю увлекаться перечислением своих достижений, «затыкаю фонтан» и возвращаюсь к тому, что есть. А есть то, с чего я начал. С воровства.
      Сейчас уже трудно понять, что тогда было. С теперешней точки зрения иногда удивляешься, как можно так было поступать, за какие-то деньги друг друга душить, обманывать, хитрить, воровать даже, я себя не оправдываю, но это просто нет сейчас таких денег, нет таких прибылей! Не вчувствоваться уже в ту эпоху, не вернуться уже туда, в сверхобогащение, когда все сходили с ума, когда в руки с неба падали страшные деньги, целые предприятия, газеты, магазины, фабрики, телевизионные каналы, и когда это были такие соблазны и испытания для каждого, сейчас таких сильных испытаний уже нет. Нет уже такого накала страстей. Господи, когда уже все поделено, на рентабельности в10-15% в месяц какие страсти?! А тогда это были двести процентов, да и делались они часто - за неделю, а то и за три дня. Это сколько же получается процентов в месяц? А в год? Насколько вырастают твои деньги, вложенные в оборот? Такое сейчас даже и не снится, нельзя и представить… Я не виню своих партнеров за то, что в свое время лишили меня всего. Я был не лучше. Совсем другие условия для взаимоотношений людей тогда и теперь, это как сравнивать взаимоотношения людей на войне и в мирной жизни, в экстремальных условиях жизни на плавающей льдине и в условиях размеренного быта, совершенно другие люди, хотя в то же время они могут быть одни и те же. Ведь то была ненасытность. Люди по-другому реагировали, думали, по-другому себя вели. Легко сейчас требовать с них, тогдашних, смотреть на поступки теперешними глазами, не беря в учет силу искусов. Многого требовалось, чтобы их преодолеть. Каждому ли под силу… Одно слово: золотая лихорадка…
      Я не виню своих партнеров, но в себе-то я должен разобраться. В конце концов, это даже интересно.
      Как я кристально честный, со времен школы не сделавший ни одного, мыслится, подлого поступка, - в десятом классе был еще даже носителем денег, казначеем, держатель классной кассы. Когда у нас было решено сделать общий классный фонд для сбора денег на летний отдых, то без разговоров все решили назначить за кассу ответственным именно меня. Ни у кого даже другой кандидатуры в голове не возникло. Все знали, уверены были заранее, что этот человек не возьмет из общественных денег ни копейки. И что меня даже контролировать не надо будет. Что я в этом отношении очень удобен. Такое было обо мне мнение. Как же я допустил противоположное в зрелом возрасте? И что я вынес из всей этой истории - главный вывод?..
      А главный вывод - это смирение и раскаяние.
      И в коммерции нужно все так же, как и везде, все прощать и не таить зла. Как я понял, этот универсальный закон остается действенным во всех сферах жизни. И в отношении денежной сферы тоже. Раз мы все, люди, связанны на планете одной судьбой, не прощать другого человека, это все равно, что правой руке не прощать левую. Поэтому-то, когда меня «кидали» мои партнеры по коммерции в течение этих десяти лет, оставляя в очередной раз без денег или вообще без средств к существованию, - как вполне заслуженный ответ на мои такие же «кидательства» и алчность, ведь стоит себе такое чуть-чуть разрешить, и все, ты становишься человек потерянный. Когда со мной поступали таким образом, я путем борьбы с сердечными болями и депрессией, со страхами, обидами и бессонницей, с чувством отчаяния приходил к выводу, что закон этот действует и в этой среде. Это было главное мое приобретение, открытие. Освободился от болей своих я только тогда, когда, несмотря на все казавшиеся мне несправедливости по отношению ко мне и претензии к своим обидчикам, при всей несоразмерности – как мне казалось - моих проступков и их, я всех обидчиков простил. Как мы прощаем должникам нашим… Двое из них умерли. Да, именно! И в этой маленькой среде мелких коммерсантов, ну, пусть, коммерсантов среднего класса, торжествует тот же закон. Сфера денег одна, общая. И в сфере подобных энергий не до шуток. Тут все решается самым впечатляющим образом. Деньги не любят шутить. Например, из трех моих соучредителей наиболее яркого и самого запомнившегося из всех коммерческих удач в моей жизни предприятия, о котором в самом начале я заводил здесь речь, коими были поначалу совершено незнакомые мне люди: Валера из Владивостока, Коля из Новосибирска и знакомая моих знакомых еще по школьным годам Надия, с кем мы и создали, вложив всю свою выдумку, рвение и старание, выгоднейшее производство, мощнейший цех по выплавке изделий из цветных металлов, откуда я и приворовывал медь и алюминий для отлаживания еще одного цеха на другой площади с целью дальнейшего развития нашего дела и откуда был выгнан моими партнерами за махинации с документами, а точнее сказать, Надия с Колей, Валера к тому времени нас сам покинул, организовав свое собственное дело у себя во Владивостоке, просто воспользовались случаем, чтобы еще больше уменьшить число причастных к созданию нашего производства людей; - из этих людей умер Коля, самый молодой из нас. Надия через три года после моего «увольнения» продала за бесценок совершенно уже развалившееся в силу отсутствия развития и борьбы за выживаемость бывшее наше общее предприятие, разорилась и сломала шейку бедра. Ходит теперь с палкой. Валера из Владивостока, ставший самым богатым из нас еще до создания нами литейного цеха на нашей общей межгородской торговле отечественными хозяйственными товарами через то, что отобрал у нас весь Владивостокский рынок и бросил нас ради единоличной работы прежде, чем Надия с Колей бросили меня, Валера, наш первый миллионер, за пять лет отдельной самостоятельной работы растратил без толку почти весь свой миллион долларов, занимаясь всякой ерундой, хватаясь то за одно, то за другое, и сейчас лишь сводит концы с концами, торгуя подержанными японскими автомобилями...
      Пути господни неисповедимы и я не имею претензии все связывать только с собой, с тем, что кто-то со мной обошелся плохо. Было бы слишком самонадеянно, хотя и существует такой закон кармы: прощеное зло возвращается к обидчику. Но стоит ли взваливать на себя такой груз ответственности, скажем, груз ответственности за смерть людей, груз всех этих ведьмачеств, «энергетических ударов» и колдовства. Первое искушение: только представлю подобное и страшно становится... Но, тем не менее, я то - жив и продолжаю худо-бедно работать, хотя и сам обманывал своих компаньонов, подставлял и воровал... Почему Бог потрафил мне? Пожалел меня? Я полагаю, это только оттого, что я вечный закон о всепрощении и раскаянии исполнил… искренне его применил…
      Впрочем, полно заниматься самоуничижением и щепетильничать в оценке своих заслуг. Когда я, например, после упомянутой размолвки с Колей и Надией, после выданной мне отставки, выкинутым абсолютно без денег на улицу, корчился и стонал в постели по ночам от безысходности и депрессии и заглушал боль только прощением своих обидчиков, я ведь делал это не целенаправленно, не сознательно - это было непосредственно, искренне, как прозрение, чуть ли не инстинктивно и лишено всякого прагматизма. Ведь только в труднейшие моменты своей жизни ты обретаешь истину. Только в тяжелейшие минуты открывается тебе правда. Вот за это, пожалуй, мне и прощение. (На первый раз, разумеется). Это только сейчас я об этом, как о выводе, как о выгоде, как о результате, говорю…
      Прозрение. И раскаяние…

ЕЩЕ НЕКОТОРЫЕ «ЭЗОТЕРИЗМЫ»

      С тех пор как я расстался со всеми своими партнерами и был вынужден работать один, я перестал жадничать. Я работаю теперь иначе. Не даю этому чувству распуститься.
      А ведь как было тогда, когда, скажем, создавали мы с Колей и Надей плавильный цех… Сплошной угар деланья…
      И понимаю теперь задним числом, что было залогом моего успеха в начале моей коммерческой деятельности. Это были исключительно положительные качества, наработанные при социализме. Ведь я был правоверной ориентированности человек, я был искренний сторонник торжества общественных интересов, пусть это кредо и вступало даже и тогда, при социализме, на каждом шагу в противоречие с реальным положением дел в жизни. И всю эту нравственную наработку, а также и обретенный за десятилетия борьбы с засильем «неправоверности» запас энтузиазма, я целиком вложил в коммерческое дело. Это был, можно так сказать, размен накопленной нравственности на денежные знаки, монетизация нравственности. Пусть я не верил в это до конца, но все равно я чувствовал, как накопленную нравственность, или эту пресловутую энергию, я вмещаю в коммерцию, каждый раз смущаясь, а соразмерно ли?…Ведь получается как предательство чего-то святого. И, стараясь не думать об этом, все же подозревал подобное и когда использовал с успехом в коммерческом деле все свои психические и житейские особенности, свои положительные качества. Обаяние, когда используешь его при произведении впечатления всего-то на налогового инспектора, скромность при произведении приятного впечатления на клиентов, отречение от денег, когда ты делаешь эти деньги совсем не для того, что бы что-то желанное купить, мне не хотелось ничего, от деликатесов, от быта, от удобств, от всего подобного я был во времена «борьбы с тоталитаризмом» собой отучен, и отказаться от траты денег мне было легко. Я ощущал, как вытекает из меня, как опустошается резервуар. И как потом он стал совсем пустым, и я перестал уже что-либо накапливать, не мог уже, и стал мыкаться, где это ухватить, корыстно ища источник, и мог только тратить, и если что-то появлялось опять и начинало плескаться там, на донышке, я опять это осатанело вкладывал в дело.
      Например, заканчиваем мы с Колей и Надией вторую линию.… Скажем, я решаю, что нам нужна новая печь. Мне никто не мешает, Коля с Надей и держались в стороне, меня и нельзя было остановить, или возразить, да и глупо было бы, остановили они меня только в конце. Так вот, я только говорил им «надо» и сам все делал, сам пробивал, согласовывал, находил, закупал, все на полной отдаче сил, в кротчайшие сроки, потому что надо объем увеличивать, пока есть спрос… Спал по три-четыре часа на улице у цеха, когда расширяли мы его, скорчившись на заднем сидении своей машины, используя навыки, полученные за много лет практики непритязательной, природно-полевой жизни. И опять с утра в упоении деланием, в озарении творчества продолжал усовершенствование производства, в то время как мог потратить эти усилия, скажем, на свои же сочинения. На самосовершенствование, на раздумья. Ведь резервуар-то один. Но нет, трачу.
      Причем, ни один прожект не оказывается, по сути, неудачным, все приносит только успех, и еще большую прибыль и большее количество денег. Кстати, когда деньги зарабатываются ради денег, когда тебя идея денег обуревает только как идея, а не потенциальная возможность их трат, то это не вредит. И поэтому подсчет купюр не вредит. Как я когда-то в самом начале своего «деланья денег» считал купюры в ошалелости. И мне нравилось их считать, я получал наслаждение. А их были мешки. И хотя понимал, что они ничего не значат, что на них ничего толком не купишь, инфляция, все же наслаждение было их складывать в пачки. Если говорить об энергетике, то от них идет энергия какая-то успокаивающая, когда считаешь, перехватывая резиночками по сотне купюр. Чувство удовлетворенности и покоя. Нет мыслей, что ты за эти деньги получишь, завоюешь власть, мир и т д.. Просто своего рода удовлетворение после хорошо сложившегося трудового дня. Умиротворение. А, казалось бы, бумажка, пройдя через сотню и тысячу рук, должна собрать все страшное, все страдания, все пороки, а пачки бумажек – вообще сосредоточие зла. Но нет, страшное не приклеивается к ним, это страсти их сопровождают, вьются вокруг них, но страсти так и остаются с хозяевами, на деньги они не переходят, так что поэтому лучше сказать: деньги – не пахнут. Сами купюры тебе вреда не несут.
      Эксплуатировал многолетний запас умения напрягаться изо всех сил, преодолевать себя, к чему прибегаешь, когда вся идея кажется уже фикцией, и ты вытягиваешь ее только на своем упорстве. На усилии воли…
      В несколько лет растранжирил запас, я думаю, лет двадцати. И каждый успех стоил мне куска шагреневой кожи.
      Еще я понял, что надо всегда деньги отдавать, не жалея. Причем, столько, сколько просят. Элементарно. Идешь мимо нищего, и не надо раздумывать, сколько он зарабатывает на этом, это не мое дело, надо давать. Просят в долг - надо давать. Причем, не ожидая возврата… Я даже чувствовал, как вливается что-то к нам в предприятие после таких акций. В виде настроения, в виде удачи. В виде неожиданных приобретений.
      Ну и итог, в конце концов. Что я сделался как предприниматель. Если оставить в стороне магическую энергетическую сущность нашей натуры, эти не поддающиеся строгой проверке опытом, имеющие массу отсебятины и фантазии спекулятивные дебри, и вернуться к трафаретному пониманию внутренней жизни человека, основанной на нашей совести, то, что стало со мной как с личностью и с моей совестью, когда я себя в новую эпоху, в эту эпоху коммерции и денежного измерения поместил. Я ведь не могу сказать, попал, или меня вынужденно загнали, нет, я всегда мог новые правила игры не принять, и не заниматься тем, что мне, так сказать, навязали. Нет, я пошел на все сознательно. Чем закончился этот, ну, не столько эксперимент, сколько все-таки жизненный опыт? Каков я как человек теперешнего общества, как член нового общества, как производное нового времени и новых общественных отношений? Человек, принадлежащий к среднему классу?..
      Прежде всего, выяснилось, что я - вор. С этим приходится смириться. Но ведь есть и еще что-то…
      Моя экстрасенсорная и провидчески мыслящая жена и тут имеет свою точку зрения. Жена моя полагает, что я очень подвержен общественным влияниям, общественным мнениям и модным общественным стереотипам, и любит говорить, обращаясь ко мне «вы». Не я, то есть, не ты, а вы. «Вы, теперешние новые, раньше были идеалисты, носились со своей духовностью, ценили честность, открытость, вызов системе, борьбу с государственной властью, бескорыстное противостояние государственному насилию, так тогда было модно, а теперь всем миром стали практичные алчные хапуги, как все, кинулись зарабатывать деньги, оттирать друг друга от золотой жилы, похваляться друг перед другом последними иномарками, это теперь ваш новый общественный идеал. Молодая жена, коттедж с бассейном, весь джентльменский набор. Вы всегда думаете толпой. Общественным сознанием, при отсутствии собственного…». И в чем-то она права. Подверженность общественным влияниям я ощущаю в себе четко. Я увлекаюсь и им очень поддаюсь. Но я еще могу все же это и отрефлексировать. Это у меня не отнимешь. Сам перед собой я не вру. По крайней мере, не вру на все сто процентов. Во мне борются два желания, кем-то и чем-то казаться, стать, заработать о себе мнение. Иметь о себе мнение других, слиться с какой-то общественно значимой ролью и желание проанализировать самого себя и посмотреть со стороны, интеллектуально в себе, как в предмете исследования, разобраться. И какая из сторон пересилит, то я и есть в данный момент из себя на деле.
      Если она права, то значит еще одно модное социальное нашествие на умы, как в свое время для моего поколения битлы, студенческие волнения, борьба за свободу, инакомыслие, увлечение восточными философиями, я пережил. Все эти модные увлечения в душе моей отозвались. Есть опыт. Есть, в конце концов, с чем сравнить, что вспомнить.

      Так что же все-таки я представляю собой как человек общественный конкретно? Что особенного, нового я приобрел, как по-другому стала складываться у меня жизнь? А то, что я изменился, это безусловно. Большую часть жизни я оставался наивный искренний великовозрастный мальчик, жил идеалами, внутренним миром, был отзывчивый рубаха парень, с детской наивностью в глазах, даже когда мне было под сорок, а теперь излучаю глазами какую-то сталь, я даже когда смотрю на свои теперешние фотографии, то поражаюсь изменениям лица, виду изменений, и сказать честно, себе не нравлюсь. Какой-то совершенно взрослый. Наивный инфантильный сорокалетний я себе больше нравился. А тут какой-то прохиндей. Так что вор - это само собой разумеется. Раньше я мог пожертвовать всем, карьерой, жизнью даже. А теперь я не могу расстаться с деньгами, с «имением». Держусь за него изо всех сил, до той степени, что даже депрессии бывают. И не могу уже, как раньше, все отринуть и выйти в жизнь голым. Только ли это возраст, обремененность семьей и ребенком, которого надо содержать еще лет пятнадцать. Так ведь у меня и при социализме был ребенок, но я с ума по его содержанию не сходил! А вот сейчас, когда у меня есть все возможности для ребенка, я весь в заботе. Состоятельный человек, оказывается, совсем иначе относится к продолжению своего рода, это еще одно, познанное на себе, отличие людей предпринимательской сферы. Это для них очень серьезно. Намного серьезнее, чем для какого-нибудь нищего пиита, владеющего умами людей, или для открывающего для человечества новые горизонты непризнанного мыслителя с чердака. У них разные задачи. Один созидает идеи, а другой обуреваем созиданием материального мира, продолжением себя в нем. Недаром средний класс так плодовит и чадолюбив. Это, наверное, для среднего класса определяющая характеристика. Но только ли этим лично я связан, что не могу бросить все, только ли созиданием потомства? Так ведь и опять нет, я стал и за свою жизнь бояться. Не только за чью-то, но и за свою собственную.
      Помню в своих путешествиях и «бегах» в природу, в опрощениях, я приучал себя быть одному. Например, путешествуя в одиночестве по стране, я не боялся ничего. Идя как-то по строящейся железной дороге Сковородино-Алдан, на которой тогда движения еще не существовало, да и сама дорога еще местами отсутствовала, а местами вообще была одна просека через места дикие и безжизненные, я приучил себя спокойно спать одному… Что поначалу было, конечно, страшно. Лежишь в палатке, шумит горная речонка, ничего не слышно вокруг, кто-то может бесшумно к тебе подойти, и напрягаешься, сжимаешь в руках малокалиберную винтовку, несколько раз выглядываешь из палатки в темноту, озираешься, а то еще и несколько раз берешься гасить разгоревшиеся в темноте от ветерка угли в костре, чтобы не привлекал огонь внимание и не освещал мой бивак, в то время как все окружающее-то сокрыто во мраке. И волоков боишься, а они изредка выли, и людей боишься, там ведь где-то содержались и заключенные, и как генерал северного участка, строившегося войнами, в штабе строительства, в который я обратился за помощью найти мне топографическую карту, сказал, приняв меня, как литератора (тогдашнее почетное и оправдывающее в тебе все, и твою небритость, и бомжистый вид, и ошалелость в глазах, звание), что они, заключенные, иногда еще и бегут… А потом какая-то личность на перевале Лапри, с которой я шел несколько километров бок о бок по пустынной разбитой автодороге, в домашних тапочках на босу ногу, исчезнувшая как-то неожиданно где-то .в тайге… Так что ты еще несколько раз выберешься из палатки и спрячешься с винтовкой за толстым деревом, чтобы со стороны посмотреть на свой лагерь и далее вокруг. А потом, изнемогая от желания спать, наконец, забравшись в спальник, вдруг отдашь себя в руки Бога. Плюнешь на все. И на себя тоже. Все в руках Твоих, Господи! Чему быть, того не миновать. Как Ты сочтешь нужным. И тотчас уснешь. Заснешь мигом. И спишь как убитый, не прислушиваясь ни к шорохам, ни к треску сучьев, вернее чутко просыпаешься, но без испуга, и убаюканный охраной Всевышнего, засыпаешь опять. Убьют, так убьют. На все Твоя воля… А на заре встанешь - какое чудное утро! И шум реки - музыка, и запах трав сладок. И воздух, и все вокруг… И радуешься жизни, и сам ты чист как стекло. И ощущение, что правильно живешь.
      А, расставшись с ощущением жизни как с дарованным тебе благом, начав осознавать ее неотъемлемой непременной своей принадлежностью, своей собственностью, я гораздо тревожнее, неспокойнее и несчастливее стал жить.
      Нет прежних радости жизни, и сейчас, воспитывая ребенка, содержа семью, делая, казалось бы, полезное, государственное даже, дело, - я всецело понимаю при нашей демографической катастрофе всю важность и патриотичность осуществляемого собой мероприятия, - я не ощущаю правильности жизни.
      Взрослые игры. Скучные игры. В какую бы магическую формулу они не облекались… Что же мне такое сделать, чтобы мне, как человеку среднего класса, это неправильное ощущение жизни исправить? Что мне, в материальном плане благополучному человеку, нужнее всего? И я думаю, что опять все одно и то же, это – покаяние. Смирение и покаяние.
      Пусть мы не воровали у государства, пусть не грабили на большой дороге, пусть зарабатывал деньги своим трудом, но все равно обязательно у всех у нас есть какая-то тайна, какая-то маленькая заноза, не дающая нам покойно жить… У всех у нас есть своя вина за пазухой . Богатство, какая-нибудь несправедливость по отношению к людям, эксплуатация, неблагодарность, жадность… А вот у меня еще воровство. И мне, видимо, надо закончить в этом опусе эти свои очередные разборы все тем же покаянием и тем, чтобы расписаться в осознании своей вины. Как у всех есть своя тайна, так и у меня есть мой обман моих прошлых соратников, которые ведь так до сих пор и не ведают, что я тогда творил. И считают меня еще и честным человеком, поди, раскаиваются… Вот набраться решимости и заставить себя сказать во всеуслышанье. Хотя прилюдно признаться иногда проще, смотря как к этому отнестись, можно ведь тут обнаружить и нечто эгсгибиционистское. Но это не столь важно в данный момент. Каяться-то все равно нужно. Дополнительные эмоции ведь не снимают проблем. Сказать, что да, друзья, я был вор, я вознес себя слишком высоко в сравнении с вами, зарвался, и что вы, изгоняя меня, были совершенно правы, и вам не за что себя корить. Я получил по заслугам. И даже не в деньгах и в размере их главное, кто сколько у кого украл и кто кого на сколько наказал в отместку. Главное, что я обманул доверие. А за это расплачиваешься самой дорогой ценой, и любая расплата в данном случае адекватна. Я виноват перед вами. И я прошу вашего прощения. У Коли я уже не смогу его испросить, его уже нет, осталась только Надия, и вот перед ней я снимаю все свои обиды. Потому что мои обиды ничего не стоит по сравнению с тем, что я сделал по отношению к ним.
      Надька, помнишь, я к тебе обратился в начале девяностых после развала Союза, когда мы еще и не работали вместе, с просьбой дать мне в займы денег … Ты тогда выгодно перепродавала, гоняя из Ульяновска, новые «Уазики», и задействовала на этом, как водителей, всех наших друзей. И у тебя деньги были. А у меня их - не было. Как не было тогда у подавляющего большинства населения в стране. И как ты мне дала их, не раздумывая. Почти все, наработанные на своем деле, средства, на полмесяца-месяц, оставленные в силу специфики твоего предприятия без движения, чтобы я мог использовать их в своей коммерческой затее, осуществление которой принесло мне первый мой миллион тогдашних рублей. И даже процентов в конце этого периода, когда я возвращал занятые деньги, с меня не взяла. Хотя какой уровень инфляции тогда был, это надо только вспомнить!
      А что сделал я в отместку? Через два года, когда мы стали работать вместе? Я еще триста раз проэксплуатировал твое бескорыстие, твою отзывчивость, в своем сумасшедшем стремлении сформировать капитал, когда ради этого капитала вступаешь в неискренние дружеские отношения , вспоминаешь с умилением совсем неинтересное для тебя уже былое время, даже пьешь водку, если это может пойти на пользу, изображаешь радость на лице, идешь на все тяжкие… А потом еще триста раз проэксплуатировал твою решимость помогать друзьям, чтобы в конце начать относиться к тебе еще и снисходительно, решив, что я сделал в нашем общем с тобой и Колей деле гораздо больше вас двоих и позволив себе массу вольностей и, как следствие, воровство. Так сказать, из чувства превосходства, протеста. Забыв истину, что ведь не достижения главное, а человеческие отношения внутри… Но мной тогда владела идея-фикс. А ты осталась как и была, повернутая на верности дружеским отношениям , наплевательски относящаяся и к капиталу, и к деньгам, да и ко всем этим предприятиям, открытая близким, приветливая и, несмотря на твои женские бабские вздорные слабости, - честная. И тебе-то себя еще из-за меня винить? Ты ни в чем не виновата. Я получил то, что получил, потому что был и остаюсь вором!

       Любопытно, поможет ли это признание вернуть мне мои тихие радости жизни?..

      Тем более, что это мне очень пригодилось бы, поскольку я опять занялся не своим делом. Открыл большое оптовое предприятие. И уже в Москве…