COSMOPOLITAN

роман


ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
Глава первая
1
Германия

     Я родилась на Дальнем Востоке. Той страны еще, называвшейся Советским Союзом. В доме, из окон которого было видно море.
     Если кто-то сочтет это за трафаретное начало истории о том, как бедная провинциальная девушка стала звездой и вырвалась в столицу, в Москву, или, допустим, в Нью-Йорк, Париж, Рим, или еще какой-то центр, так называемой, цивилизации, то он сразу ошибется. Я к этим «центрам» достаточно равнодушна, и всю жизнь живу там, где живу, и везде меня моя жизнь устраивает…
      Сейчас я живу в Вуппертале. Небольшом городке на северо-западе Германии, в Северных Рейн-Вестфальских землях, близ Кельна. Городке, главным характерным отличием и гордостью которого является существование в нем подвесной железной дороги, единственной во всей Европе, как тут говорят, и представляющей собой тянущуюся над всем Вупперталем рельсовую линию, по которой, подвешенные, бегают оранжевые и голубые вагончики. Кстати, один из них упал недавно, унеся сколько-то там жизней, как написали во всех газетах. Первый раз за сто лет.
      Я здесь уже второй раз. И живу скоро месяц…
     Февраль. Влажно. На улице уже темнеет. Я отпускаю такси и прохожу через открытую швейцаром дверь в ярко освещенный холл.
      - Guten Tag! - говорю я в ресепшен – Will you give me may key?
      Портье новый и незнакомый, и английского он не понимает.
      - Schlüssell, ключ, - говорю я немецкое слово и показываю гостевую карточку.
      - Ja, ja, bitte, - произносит он и подает мне мой бочоночек.
      - Danke shön, - говорю я опять немецкие слова, чтобы сделать ему приятное.
      - Bitte, bitte, - повторяет он и провожает меня до лифта глазами.
      Лифтер тоже, хотя и вежливо отводит взгляд, сбоку дважды за какую-то долю секунды, все же пробегает краем глаза по всей моей фигуре. Как это умеют мужчины делать, схватывая все стразу. Сверху вниз и потом снизу вверх, чуть задержавшись на груди. Потом воспитанно он даже слегка отворачивает к закрывающейся двери голову.
      - Seven floor, - говорю я.
      - Bitte.
      До моего этажа он везет меня молча.
      - Erfolg wünschen, Frau, - желает он мне удачи на прощание и улыбается.
      - Danke.
      Я вхожу в свой номер и закрываю за собой дверь. Все оставленные в беспорядке вещи горничная уже прибрала, постель застлана, в ванной висят новые полотенца, принесенное из прачечной мое белье сложено на кресле. Я поворачиваю по окружности вокруг талии юбку, облегченно расстегиваю молнию и стягиваю ее на кровать. Освобождаясь на ходу от кофточки, иду в ванную к зеркалу. Так и есть. Один волосок выбился из пробритого места и исколол мне ногу в шагу. По крайней мере, на коже я вижу раздражение.
      Я присела на сидение, потом достала станочек и, намылив пену, тщательно выбрила кожу. Проверила чистоту выбритого кончиками пальцев. Гостиница у меня, как, я думаю, и все в этом городе, средней руки, но зеркало в ванной от потолка до пола. Тщательно разглядывая себя в нем, я убрала бритву. Потом выпрямилась перед зеркалом во весь рост и взяла себя руками за груди, ладонями снизу, скользнув пальцами до сосков. Вот она, та грудь, которая кружит мужчинам голову… Боже мой, ведь какая чушь, действительно им не позавидуешь. К тому же у меня еще соски разные, один торчит больше другого. Я заключила пальцами в полукружье сосок, потом оттянула оба соска руками вперед… Как все-таки мужчины любят в этих своих журналах, чтобы мы занимались онанизмом. Так вот принципиально не доставляла бы им этого удовольствия… Но видя, что рот у меня уже приоткрылся и губы припухли, я отвернулась от зеркала и встала под душ.
      Душ меня освежил. Все-таки день был напряженный. Я протерла подмышками дезодорантом и выбрала новое белье. И хотя я в совершенстве знала, что с Клейстом я ничего не позволю, у нас ничего не будет, у нас совершенно деловой ужин, на который он был даже обязан меня пригласить после подписания договора, я все же надела трусы от Фальконе. Так требуют правила игры. На всякий случай. Как это делает каждая женщина. Закон есть закон.
      Я выбрала длинное зеленое вечернее платье, надела серьги, колье, браслет, и пятнадцать минут девятого Клейст позвонил.
      - Не поднимайтесь, - сказала я. - Я спущусь к Вам вниз.
      Клейст приехал на «Мерседесе». «Пятисотый» или «шестисотый», или какой-то еще другой - в этих тонкостях их пресловутой техники я не разбираюсь. В том регионе, где я обитаю большую часть жизни, люди используют, в основном, другие марки машин. Заводов «Тойота», «Ниссан», «Мицубиси», «Сузуки», «Хонда», и большинство из них, по общему мнению, гораздо комфортабельнее европейских машин. В этом я убедилась и на собственном опыте. Хотя, честно сказать, на самом-то деле мне абсолютно все равно, на чем ездить…
      - Вы очаровательны, - сказал Клейст, встречая меня на выходе и открывая передо мной дверку машины.
      - Будем считать, господин Клейст, что это простая любезность и долг вежливости, - сказала я, подавая ему руку. В офисе он этого не говорил. - В офисе вы были сдержаннее.
      - Нет, вы действительно очень красивы. Я еще на выставке обратил на это внимание. Но в деловом костюме вы красивы неприступно.
      - Надо понимать, вы хотите сказать, что мне идет зеленый цвет.
      - Вы еще и очень умны…
      - Давайте лучше поговорим о Вас. Если все деловые вопросы мы уже решили… Мы ведь все уже решили?..
      Он обошел машину и сел со мной рядом. Водитель тронулся.
      - У меня жена тоже русская.
      - Я слышала. Сейчас она находится с ребенком в Испании, на море. Я даже фотографию ее на вашем буклете видела … Я забыла, какие служебные функции она выполняет?
      - Прием заказов, она по знанию языка работает с клиентами из России.
      - А дочь? Они, наверное, ровесницы?..
      - Да приблизительно… Она дизайнер.
      - А откуда ваша жена родом?
      - Из Кемерово. Это в Сибири.
      - Я знаю.
      - Поэтому меня особенно интересует ваш регион. Вы знаете, у нас есть партнеры в Петербурге и в Москве. Кстати, даже в Киеве есть. В Петербурге мы работаем с фирмой «Уют», она продвигает наш товар в Сибирь. Но мне очень хочется самому проникнуть за Урал.
      - За Уралом своя специфика. Малые города и огромные расстояния. Это трудно сразу взять в расчет. Большие транспортные расходы.
      - Да, но я всегда хотел поставлять туда комплектующие, тогда издержек меньше. «Уют», беря у нас комплектующими, делает поставки туда. Но у них огромные наценки, я знаю. Завязать напрямую отношения с Сибирью, с Вами, например, это моя мечта.
      - Ох, Сибирь страна особенная, часто непредсказуемая, - произнесла я.
      - У меня отец был в Сибири в плену. Он мне рассказывал о сибиряках удивительные вещи. Русских сибиряков он вспоминал потом всю жизнь…
      - Я не в этнографическом плане… А куда мы едем?..
      - В Золинген. Там будет уютнее. Я не люблю Вупперталь…
      Мы проехали какую-то развязку, и я не заметила, как мы оказались в другом городе. Вернее, кончился один город, сразу пошел другой. Это и был Золинген. Характерное явление для густо заселенной Рейн-Вестфалии, в которой и находятся эти два по здешним меркам маленькие, но почти полумиллионные городка.
      - Я другое имела в виду. Трудности в коммерческом смысле. Большое расстояние не только до Сибири, но и между населенными пунктами в ней. Причем, населенными пунктами крошечными. Там совсем иной тип торговли. И потом, не забудьте, на всей громадной территории за Уралом живет всего двадцать пять миллионов человек.
      Машина остановилась у большого ресторана, и Клейст отослал водителя. Он что-то сказал ему на немецком, и тот, включив сигнал поворота, медленно отъехал от ресторана и влился в поток машин.
      При входе в ресторан, когда с меня сняли жакет, Клейст, пропуская меня вперед, отстал на достаточно большое расстояние.
      «Еще не насмотрелся», - подумала я и даже специально еще прошлась, слегка раскачиваясь на каблуках. Чтобы тоже сделать ему приятное. Потом я оглянулась.
      - Как Вы красивы! - он смотрел на меня блестящими глазами и действительно с восхищением. - Я просто теряюсь, и не знаю, что же мне такое предпринять?
      - Благодарю Вас за откровенность. Но стоит ли что-то предпринимать? Давайте Вы будете относиться к моей красоте как к природе, как к пейзажу, например. Вы любите природу, пейзаж?
      - Да, конечно. Пейзаж - это единственная красота, которую человек не может превратить в свою собственность. Любование природой происходит бескорыстно…
      - Тогда Вы поймете, о чем я говорю.
      - Вот наш столик, присаживайтесь.
      Он пододвинул мне стул, подождал, пока я сяду, а потом сел напротив.
      Пока он обходил стол, я смотрела на его спину и думала, а хотела бы я в свою очередь что-то предпринять на его счет?..
      Вполне приятный мужчина лет сорока семи, живой, подвижный, еще полный энергии и сил. Одетый по последней моде, то есть, очень вольно, как сейчас и положено, что нижнюю рубашку даже видно в разрезе не застегнутого воротничка фланелевой сорочки. Сюда, правда, он галстук нацепил. Человек богатый, имеющий возможность себе многое позволить, активно себя держащий в жизни, в нем чувствуется целеустремленность, желание осуществить дальние замыслы, предприимчивость, напор… Высок, строен, имеет красивые сильные руки, что говорит о том, что он, еще, видимо, и хорош в постели…
      - Для мужчины смотреть на красивую женщину как на пейзаж, ничего не предпринимая – немыслимо. В этом есть что-то болезненное. Не можешь найти себе места. Хочется просто кусать пальцы.
      - Вот, что значит быть чуждым русской психологии. Русские давно уже привыкли смотреть на все страстно желаемое как на пейзаж. А чувство болезненности превратили даже в удовольствие.
      Кельнер налил мне вина, и я поблагодарила его кивком головы.
      - За Вас! - сказал Клейст.
      - Благодарю Вас, - ответила я.- И за наше сотрудничество!
      - Да, конечно. С такой очаровательной женщиной я готов сотрудничать всю жизнь.
      - Будем надеяться. Вы очень милы…

      На другой день я была уже на Канарах.
      Я не вынесла из Вупперталя в памяти практически ни одной достопримечательности, как и из Кельна, где происходила выставка и где я работала. Хотя я и посетила их знаменитый Кельнский католический собор. Я не люблю достопримечательности. По большей части, я на них даже не смотрю. Но ощущаю. Как ауру. И мне достаточно одной детали подчас, чтобы ощутить все это нечто как целое, все это нечто - целиком. Как, например, ранний католический Запад. И потом лишние повторы: года строительства разных храмов, высота их, зодчие, избыточные тонкости архитектуры, догматика, нюансы мне становятся уже неинтересны. Получается, что в памяти сохраняется какой-то контур общего, и остальное становится бессмысленным. А ценны и задерживаются в памяти, оказывается, в конечном счете, иные вещи, Например, отдельные эпизоды, которых может быть всего-то и несколько в году. Но которые открывают что-то такое, чего не может дать просто путеводитель, исторический очерк или фотография. Такой эпизод все же запал у меня в Вуппертале - сценка из магазинчика какой-то мелочевки рядом с моей гостиницей, куда я зашла купить зубную пасту и где на полках, доступных каждому покупателю, стояло огромное множество всяких безделушек, от маленьких хозяйственных бытовых вещей до разного рода сувениров, среди которых забавный сувенирчик в виде небольшого мужского полового члена, выполненный из мягкой полупрозрачной резины, с яичками и пенисом, болтающимся безвольно на какой-то твердой основе, сформированной в подставочку. Но сделанный очень натурально. И две девочки- подростка… может быть, они были даже не подросткового возраста, а немного меньше, лет десять, одиннадцать, двенадцать… Проходя мимо полок и обратив внимание на сувенир, они остановились, что-то сказали друг другу на своем языке и потрогали сувенир пальцами. Вернее, одна из них взялась за пенис рукой. Подержала и опустила, после чего тот опять совершенно натурально завалился набок, а они, сказав друг другу что-то еще, посмеялись и пошли дальше. Но вся суть в том, как они посмеялись. Потому что это опять как часть целого. Как, например, достаточно одного вида сытых ленивых немцев в послерабочее время… О, это на самом деле картина! Как они «оттягиваются» по вечерам в своих пабах в своем заслуженном покое… Чтобы понять, что это народный дух. Человеческий, временной, или еще какой-то, что является тем, что не фотографируется. Дух, совершенно не похожий на дух восточных народов. Немцы, да, может, и вся Европа, живут для отдыха, они пронизаны им, мечтают о нем, это их натура.
      Точно так же девочки посмеялись совершенно по-особенному. Они посмеялись без пошлости, без двусмысленности - но потрогали гуттаперчевый пенис без стеснения, помяв его из любопытства пальцами, хотя, конечно, понимали, что мнут! Такая малость, но это коренное отличие от детей страны, в которой я родилась, которые постараются это не заметить, либо заржут и покажут пальцем, чтобы за пошлым смехом скрыть свое стеснение, любопытство и возбужденно расширенные глаза. Так много тут содержится, по крайней мере, чувствуется, схватывается и дает пищу размышлениям.
       Вот такие эпизоды я и храню…
      Что же касается Клейста, то ужин с ним у нас закончился вполне благопристойно. Он отвез меня на такси в мою гостиницу и на прощание с жаром поцеловал руку. По дороге в такси он еще и понизил свои шансы тем, что заговорил о моих родителях, поскольку мне пришлось ответить, что отец у меня был офицер.
      - О! – сказал он и на секунду отвел глаза. – Мы, немцы, конечно, виноваты перед вами.
      У немцев это в крови. Они считают себя обязанными найти случай, чтобы продемонстрировать вам свое раскаяние. Подчас, даже совершенно искреннее раскаяние. Они на самом деле считают себя виноватыми, наверное, их так еще с детского сада учат. На что я ответила ему: - Полно! (Я употребила выражение naver mind. Мне кажется, это было как раз то, что нужно. Не знаю, улавливал ли Клейст такие оттенки английского языка, но это было из Голсуорси). Полно вам, немцам, комплексовать по поводу вашей как бы вины перед человечеством. Это же история. Что мы беремся задним числом ее судить? Это было, и нам уже ничего не изменить, пути Господни неисповедимы. Уверяю вас, что за двух не вернувшихся с войны с вашими предками моих дедов, за исковерканные судьбы, как принято говорить, наших матерей и разрушенную мой родину, я вас никогда не упрекну. Я вам никогда не выскажу ни одного слова неудовольствия. Я это считаю неуместным, и вы можете в данном случае чувствовать себя совершенно раскованно.
      Но, тем не менее, эта маленькая официальная часть, лишила его завоеванного плацдарма, и больше на тот уровень теплоты и близости, какой сложился у нас за ужином, он уже не смог выйти. И мы расстались у дверей моей гостиницы, пусть и вполне дружелюбно и мило, но все же в большей степени учтиво, и уж, конечно, вполне пристойно.
      Впрочем, эпизод этот был тоже из тех, что хранятся в памяти. Надеюсь, что в его тоже. Как компенсация его неудачи в плане борьбы за более близкие со мной отношения.

2
Канары

      На Канарах у меня был роман…
      С молодым мужчиной, постоянно располагавшимся рядом со мной на пляже, купающимся со мной в февральском море в любую погоду, сопровождающим меня в городе, и своим постоянством заслужившим мое расположение. Сильный, красивый, крепко сложенный мужчина.
      И когда в полумраке номера я почувствовала его в себе, я прижала руку к своему животу, чтобы ощутить, что он уперся в брюшную стенку, - это осознание, подтвержденное на ощупь своей ладонью, меня всегда волнует, - в то же время еще и подумала, что раз я чувствую это отдельно, фиксирую детали, то это значит не любовь. Когда любовь, не фиксируется и не запоминается ничто. Все происходит на совершенно ином уровне. Но, тем не менее, я оглянулась, чтобы сказать ему ласковые слова и погладить его рукой, и постаралась прижаться к нему как можно плотнее. Всей промежностью я вдавилась ему в живот, уперевшись в него всеми своими сведенными от наслаждения порами. Чуть-чуть ниже ануса у меня есть одна крохотная, почти незаметная ворсинка, которая от перенапряжения и перевозбуждения встает стоймя и начинает топорщиться и тыкаться во что ни на есть, приближая пароксизм. Вообще вся эта область между ягодиц и паха для меня сакральна, несравненна. Более значимой вещи в чувственном плане для меня нет. Уместно даже было бы спросить меня тут, был ли у меня в жизни анальный секс? Коль скоро я завела речь о своей чувствительности, отвечу сразу и откровенно: да, был. Когда я постигала мир, такая вещь меня особенно поразила. Но я себя от него отучила. Я его себе запретила.
      И не потому, что боялась, что могу к этому привыкнуть, и это станет моей натурой, - а это для меня был действительно самый сильный соблазн, - и я стану с точки зрения обывательского восприятия ненормальной, скажем, какой-нибудь патологичной нимфоманкой, «педерасткой», как в народе говорят. Нет, вряд ли мнение людей меня особенно заботило. Да и по-народному, если разобраться, в сексе все патология… Нет, все случилось потому, что открытие это пришлось на то время, когда я поняла, что секс это та же бесконечность, и чем больше себе позволяешь, чем более нечто сладостное и порочное – порочное, это как раз нужное слово, сладостное и порочное всегда так рядом, осознание порочности чаще всего и приносит сладость – вводишь в жизнь, тем глубже и дальше эта сфера тебя забирает. А поскольку она, как и все, бесконечна, то, взяв себе за цель познать мир, и постараться познать его максимально до конца, ты будешь вынуждена идти все дальше и дальше, повторяя движение миллионов ищущих того же людей - и только в одном единственном направлении. В банальном, на что толкает нас природа. А высшее? А человеческое? А разумное, а вечное, небесное? Есть ведь что-то еще!.. А как тогда с этим быть?..
      Я откинулась на спину, разведя руки и ноги и впустив его в себя с лаской. Он приник к моей груди лицом, затрепетал, схватился за обе груди и впился в одну из них губами, и я, отвернув голову, прикусив губу и закрыв глаза, позволила ему кончить. И даже помогла ему, и даже застонала.
      И пусть это была не любовь, но это было так хорошо, когда хочется после заплакать. От грусти, от печали или чего-то еще. Когда чувствуешь, что что-то упускаешь. Что что-то проходит мимо. То, что никогда не вернуть. Я прижала его голову к своей груди. И целовала ее и ласкала и обнимала его крепко, жалея нас обоих в этот момент за то, что нечто минует сейчас нас обоих вместе, что мы оба в данный момент сиротливо этим нечто обделены, что мы им брошены в вечности и только и есть, что предоставлены друг другу, только и есть, что только и можем помочь друг другу, как все люди могут лишь помочь друг другу ощутить в этом вселенском одиночестве тот отголосок, намек, подобие, малую частицу того недостижимого таинственного целого, которое мы вечно ищем и которое, забытые в бесконечности, мы, как ни бьемся, все так и не можем обрести.
      И хотя я понимала, что это не любовь, тем не менее, из чувства признательности и расположения по отношению к нему, пока я была на Канарах, и даже во время карнавальных дней на Тенерифе, я продолжала каждую ночь до утра с ним делать это.

      В свою страну я вернулась в апреле…

3
Екатеринбург

      Я приехала в Екатеринбург, в фирму, в которой меня ждали с большим нетерпением…
      Надо еще заметить, что деньги себе на жизнь я зарабатываю тем, что продаю идеи… Если, конечно, так можно выразиться… В данной отрезок времени и приспосабливаясь к нынешней ситуации - идеи, связанные, вот, со сферой коммерции.
      Идеи, разнообразное их множество, владели мною, «обуревали» меня, всегда. И продолжают «обуревать» и сейчас. Это мое постоянное дежурное состояние: нагромождение всяческих мыслей, инсайтов, соображений, озарений… идей… Бесконечное их количество. И самое трудное в отношении их для меня всегда было - это на какой-нибудь одной идее остановиться, зафиксироваться, сконцентрироваться… Выбрать одну и решительно на ней успокоиться.
      После чего идея становится уже четко проработанной программой для действия. Руководством к применению.
      В настоящий момент моя идея заключается… Хотя, впрочем, стоит ли говорить конкретно… Например, в прошлом году в Москве я помогла одному бандиту, - конечно, в прошлом бандиту, ну, а где они там другие теперь… - наладить торговлю с несколькими предприятиями юга Испании. Откуда, кстати, как раз вернулась я сейчас. Причем, что самое примечательное, торговлю не их товаром здесь, а отечественным товаром и - там! Это существенно поправило мой бюджет и пополнило счет в банке. Ну и еще обогатило меня познаниями в жаргоне уголовного мира. Тоже было небезынтересное мероприятие…
      Сейчас я работаю с вполне интеллигентными людьми. С тремя молодыми ребятами, по возрасту даже несколькими годами меня младшими, поставившими себе целью стать мультимиллионерами. Такие вот своего рода максималисты, романтики… У них и фирма-то даже называется «Магеллан», ни много ни мало. Три вполне симпатичных молодых человека. С одним из которых у нас зарегистрировано одно общее на двоих предприятие. Я сделала это с тем, чтобы мне проще было потом выходить из дела. Когда придет время покидать затеянное, когда уже четко оформится прямая дорога к цели и впереди замаячит просвет и перспектива налаженного получения больших денег – тут- то у меня всегда и не хватает терпения, и я ломаюсь - в такие моменты даже с вполне порядочными людьми бывает трудно. Потому что всегда после осознания цели вполне оправданно кажется, что суть-то была не в проекте, не в инициации, а в долговременной упорной текущей работе, что именно эта-то каждодневная работа, как всегда, и приносит долгожданные плоды, именно благодаря ней все и происходит. И тогда будь ты хоть какой основоположник и вдохновитель, ты в таких случаях всегда в незавидном положении, и при отделении никаких паритетов не соблюдается, заслуженного вознаграждения никогда не происходит, но все же, если ты один из учредителей, то ты все же в гораздо лучшем положении, чем просто человек с идеей со стороны…
      Может возникнуть резонный вопрос, если уж так все сложно в воздаянии за содеянное, почему я не создам свое собственное предприятие? Чтобы уж быть полновластным обладателем результатов своих идей. Скажу сразу: я ленива. До абсурдности ленива. И даже, может, не столько ленива, сколько меня хватает только на короткую дистанцию, очень ненадолго. Так что ленива – это получается все равно. Когда же идея начинает обретать конкретное выражение, обрастать деталями и соответствующими для нее формами, когда начинает требоваться уже в большей степени не фантазия и интуиция, не творчество, а постоянство каждодневного рутинного труда, какие-то начальственные функции, игра каких-то ролей, мне это становится уже неинтересно. Причем, даже до такой степени неинтересно, что постепенно меня начинает от всего этого просто тошнить. Можно сказать даже, в прямом смысле. Видимо, я настолько вкладываюсь в осуществление идеи на начальном этапе, что потом ей начинает у меня сопротивляться весь организм, мне она становиться невыносима. Я видеть уже все связанное с ней не могу. Даже воспоминания о воплощении мне неприятны, и я стараюсь забыть и саму идею, и путь ее реализации как мерзкий сон, как жуткое наваждение…
      Ну а то, что всех денег никогда не получишь, так ведь это не надо жадничать!.. В таких случаях я всегда вспоминаю о том, что мне и так много дано. Ведь это надо еще подумать, кто в более выгодном положении… Ведь что им-то остается? Вот только это: деньги. А мне?.. Господи, да мне остается целый мир!… Ведь одна моя внешность чего стоит… Грешно быть недовольным Богом, но не ценить то, что Бог тебе дал, в тысячу раз грешней.
      И потом ведь идеи у меня есть и не только в коммерческой сфере. Но и в области науки: психологии, социологии, я заканчивала журфак МГУ. И в области искусства, культуры, и тут у меня свои мысли… и хочется везде поспеть. Поспел пострел… Хотя, честно признаться, я не наивничаю, не самообольщаюсь. Если я уж за что-то берусь, если, конечно, берусь, то все получается само собой. Я счастливый человек…

4

      - Аглая Сергеевна, - говорят мне мои мальчики, - мы по вам соскучились…
      Они все втроем, как всегда, сидят в своем большом офисе на троих, за тремя отдельными столами и тремя компьютерами, среди стен украшенных разными штучками в стиле дальних морских странствий из времени флибустьеров и достаточно большим штатом сотрудников за двойной дверью.
      - Я тоже по вам скучала.
      - Нам вас очень не хватало. Мы даже поняли, что стали вас любить…
      Ведут они себя как всегда бойко. Напористо, раскованно. Но глубоко за выражением их лиц я вижу растерянность, смущенность и мучение израненной души. Это я чувствую, по тому, какие я ловлю на себе их, бросаемые сбоку, жадные взгляды и по тому, как они теряются, когда я подхожу к ним близко. И я на самом деле начинаю верить, что они действительно стали меня любить. Что вот все это время они помнили обо мне, что я будоражила их чувства. Я даже думаю, что дома с моим образом в воображении они уже начали заниматься онанизмом. И поэтому-то для собственного спокойствия им проще дистанцироваться от меня, перейдя как бы на обычный молодежный треп, и начать относиться ко мне как бы непринужденно, хотя и с уважением, как к старшему товарищу, к учительнице, скажем, какой-нибудь. Что хотя бы на первый взгляд исключает возможность близких отношений. Или сказать лучше, исключает надежду на близкие отношения. С одной стороны это удобно, и помогает делу, но с другой стороны это порождает напряжение, невозможность настоящей непосредственности и тягостность в выполнении совместных дел. Я это ощущаю всем своим существом и постоянно. И только когда я отхожу от них, а я это всегда чувствую, они переводят дух.
      Милые мальчики, ну что же делать, если так несовершенно устроен мир. Как бы я рада отдать себя вам всем, всю без остатка, всем без исключения. Как в какую-нибудь стародавнюю эпоху античного мира, времен, скажем, богини Весты, в обязанности, скажем, бескорыстного выполнения обета какой-нибудь священной храмовой проституции… Чтобы хоть отчасти возместить то, что дал мне Бог. А то, что я вечный должник и дарованное мне возмещать вечно обязана, я понимаю совершенно отчетливо, ведь моей заслуги во всем, чем я располагаю, чем я наделена, нет никакой, я в трудах или в поте лица ничего из этого не зарабатывала, все это далось мне само… Но ведь это ничто не изменит!... Ведь вам не это надо! И мы не в стародавние времена, и я не храмовая проститутка, и вам недостаточно заполучить меня на час. Ну, придумайте что-нибудь, ну напрягитесь, сделайте что-то, ну, я не знаю, что для этого нужно, Бог мой, может быть, в таких случаях как раз и уместнее всего онанизм. Но нам ведь вместе работать!..
      - Мальчики, - говорю я вслух. - У нас сногсшибательные перспективы! У нас впереди интереснейшая жизнь. Нам с вами столько надо свершить! Ну что же делать?.. Ну, расслабьтесь!.. Сашок, ну хочешь я тебя причешу. Ты сегодня с утра встал такой хмурый? Сложности в личной жизни? поверь мне, все это совершеннейшие пустяки… А тебе, Пашенька, давай я сделаю массаж. Вот это мышцы шейного отдела. Расправь плечи. Давай я прижму твой затылок к своему животу. Чувствуешь мое тепло?.. А тебе, Игореша, вот мои губы. В полное твое распоряжение, чувствуешь их вкус? «Наших губ ткань протерлась насквозь». Как в свое время писали хорошо! Ну что вам еще?
      Ну, давайте я заварю вам чай. Или я не женщина, или я не служанка в доме?... Я с удовольствием вас напою... Сколько интересного у нас впереди! Честное слово! Так увлекательна жизнь! Я специально месяц потомила Клейста, чтобы он созрел, и теперь можно давать отмашку. У нас все гениально разработано. По сценарию Клейст это только начало. В будущем у него мы будем брать только трубу. Маркетинг дал свои результаты. Только трубу нельзя сделать у нас в стране. На все остальное нашей технологии хватает. Это называется прецизионное литье. Формы для станков мы сделать в состоянии. Вполне можно достичь европейского качества. Весь рынок за Уралом будет наш, никто не сможет продавать дешевле, даже Клейст, а потом мы можем освоить и европейскую часть страны. И ведь все это будет фирменный немецкий товар по качеству, и главное, по сертификатам, и отечественной по исполнению. Клейсту достаточно будет одной трубы, то есть очень малой части прибыли. Он согласен… причем с охотой, я при заключении договора его ни в чем не обманывала, и он целиком на нашей стороне.
      - А если мы накатаем Клейсту путь на рынке, приучим покупателя, а он явится сюда со своим товаром, - задает вопрос Игорь, и я замечаю про себя его трезвость. Он, пожалуй, подходит к делу глубже всех троих. Похоже, он один умудряется не терять до конца голову…
      - Молодец, это ты говоришь хорошо. Ты тут прав. Это очень существенная вещь. Но, в данном случает, рынок и так уже для него накатан, согласись. И он мог бы им давно воспользоваться. Но не получается… Не надо переоценивать его возможностей. Слишком в Германии сейчас дорогая рабочая сила, чтобы он мог нас перебить своей ценой, он и так-то старается размещать производство в Венгрии или Словакии. А еще учитывать наш таможенный сбор… Нет, своей дешевизной мы и его победим. Нам не будет равных. А какой объем потребления всего этого у нас в стране, мы с вами уже считали, или это вас не вдохновляет?..
      Ребята заулыбались.
      - Аглая Сергеевна, мы не сомневались в нашем с вами мероприятии никогда.
      - Вот и хорошо, а теперь давайте поболтаем. Что было нового без меня в стране?
      - Да все то же, взрывы, убийства, куклы дерутся наверху.
      - Забавно всегда переключаться на наше телевидение. Нигде нет столько горячности и страстей.
      - А что у них в телевизоре?
      - Там люди играют в объективность. А объективность исключает накал чувств.
      - Вам звонил ваш Саша.
      - Хорошо. Что он говорил?
      - Интересовался, где вы.
      - Электронный адрес не спрашивал?
      - Нет.
      - Ладно. Ну а в личном масштабе. Игорь, как ты сдал сессию?
     - Да ничего, сдал. Да что о ней говорить, заплатишь так и сдашь. Никаких проблем. Даже не получаешь никакого удовлетворения, как быстро наша страна стала самой продажной в мире… Даже негде применить свою честность, если б она и была…
      - Не отчаивайтесь. Знаете, я вот вам расскажу, как несколько лет назад в Германии, как раз после того как у нас приняли государственным гимном опять советский гимн, я случайно, переключая в гостинице каналы телевизора, напала на какие-то соревнования по боксу. Я к этому боксу, сами понимаете, абсолютно равнодушна, но я вдруг услышала наш гимн. Я даже оторопела тогда, честное слово. Первый раз за столько лет. Его даже у нас в стране еще не играли. А оказывается, это шел по проходу на ринг какой-то наш боксер, который, кстати, еще потом и проиграл, его побили, да он и не был, насколько я поняла, каким-то выдающимся, но играли гимн, пока он шел к рингу, игралась опять наша прежняя мелодия. И что меня поразило, все в зале тогда встали. Я потом специально уставилась в экран, под мелодии гимнов своих стран выходили абсолютно все участники соревнований, но только при нашем гимне зал поднялся. И это было, как я догадалась, в честь того, что наш гимн снова вернулся. Знаете, наша страна не пропадет, все образуется, мы просто сами себя мало уважаем. И сами не знаем что творим. А к нам относятся подчас гораздо с большим уважением. И в нас верят. Даже больше чем сами мы. Не отчаивайтесь, все определится. Все будет у нас хорошо. Может быть так и надо, конечно, себя недооценивать, эта наша черта. Может быть, это и выручит нас в нужный момент. Это я говорю к тому, что не стоит относиться ко всему, что у нас делается, так драматично. И не верьте телевизору, когда там говорят, что нас презирают и нас боятся. Нам желают добра больше, чем желаем его себе сами мы.
      Так что давайте немножко зауважаем и полюбим хоть раз друг друга.
      - Вот тут нас, Аглая Сергеевна, даже не надо уговаривать, любить мы готовы всегда…

Глава вторая
1

      В свои сорок с небольшим лет Александр Васильевич Петров был генерал- лейтенантом в отставке.
      Нашивки и погоны он вряд ли когда носил, точно так же вряд ли когда надевал на людях форму, да у него ее никогда и не было. Если быть точным, он надевал ее только однажды, сшитую портными в течение двух дней, чтобы появиться в круглом кабинете в недрах здания Генерального штаба СССР, когда получал в двадцативосьмилетнем возрасте как награду звание полковника сразу после майора, чтобы при выходе из кабинета тотчас ее сдать в реквизит массовки. И в боевых действиях он никогда не участвовал, и перед строем солдат никогда не был и ни одного подчиненного никогда не имел и ни один солдат или офицер его, генерала, не знал в лицо, и даже родные люди о его службе не ведали. Когда ему присваивали генеральское звание, уже в конце существования Советского союза, произошло это без большой помпы и торжеств. Его пригласили просто в дом офицеров того города, где он в это время отбывал службу, и выдали удостоверение.
      Александр Васильевич Петров был генералом ГРУ, главного разведывательного управления при Генштабе СССР, причем, так называемого, внутреннего ГРУ, самого засекреченного отдела, разворачивающего свою деятельность не вне, а внутри страны, структуры, созданной в рамках управления военной разведки еще при Хрущеве бывшими сталинскими генералами и до самого развала страны враждовавшей и соперничавшей с КГБ, ответно сформированной Хрущевым, так называемой, разведкой политической. Прошедшие войну военные, оказавшиеся при Хрущеве не в чести, отстраненные вслед за Жуковым от руководящей деятельности страной в связи с критическим отношением к новой власти, заслуженные, добившиеся победы в войне ветераны, сосланные в дальние гарнизоны, смутно чувствовали за внешней эйфорией оттепели и определенной свободы, что страна теряет свою былую мощь и силу, что происходят какие-то неблагоприятные процессы в экономическом развитии страны и в нравственном климате общества. Более конкретно чувствовали это во время Брежнева старые генералы в Генштабе, и поэтому ими было принято решение, оттянув определенные силы с внешних задач перебросить в важнейшие экономические и жизненно важные центры своей страны часть наиболее подготовленных кадров, воспитанных для жизни и автономного существования и на территории врага, и на территории мирных зарубежных стран, и, как выяснилось, и на территории своего отечества, с целью анализа обстановки, сбора данных и формирования выводов и рекомендаций для генштаба и всего правительства в плане попыток выхода из кризиса. А заодно и для попыток влияния на происходящие события. Поскольку эта задача к тому времени оказывалась более насущной, гораздо более насущной, даже чем разведка внешняя.
      Александр Петров привлек к себе внимание структур ГРУ еще в отрочестве. Он рос, что называется, вундеркиндом. Решал фантастически сложные математические примеры, в течение нескольких секунд доказывал сложнейшие теоремы и обладал феноменальной памятью. Но обрести славу ребенка с незаурядными способностями и поучаствовать в разного рода викторинах и фестивалях, которые, кстати, очень часто ломают детям судьбы, он не успел, потому что ГРУ вязло его под свою опеку. Тогда подобного рода люди вызывали в подобных организациях интерес, старая советская власть сталинской закалки очень внимательно относились к самородкам и старалась, чтобы ни один выдающийся в интеллектуальном отношении человек не был бесполезен для своей родины и чтобы, если не в гражданской жизни, то хотя бы на уровне шабашки приносил отечеству пользу. Присматривать за ним стали лет с десяти, и особо усилили внимание , когда он остался в одиннадцать лет без отца и матери, кстати, тоже работавших сотрудниками разведки, под ненавязчивым контролем дяди и один в доставшейся ему от родителей городской двухкомнатной квартире. Договориться с дядей, создать ребенку относительное материальное благополучие, сохранить за ним квартиру и обустроить его бытовую жизнь ГРУ было нетрудно. Поначалу оно даже старалось не обнаруживать себя, лишь закулисно подыскивало для него лучших учителей-агентов, прошедших выучку в том же ГРУ, и выполнявших еще и роли нянек и воспитателей. Уже в пятнадцатилетнем возрасте у Александра были познания во многих дисциплинах на уровне вузовских программ и открыты все двери научных библиотек и научных учреждений, а в восемнадцать после окончания университета обширнейшие знания в области методов математической статистики, линейных рядов и исчислений, физики и существенный опыт работы с новейшей вычислительной техникой, полученного тоже не без помощи ГРУ.
      В нем рано обнаружились незаурядные способности и к управлению людьми. И кем бы он не являлся, секретарем комсомольской организации школы, начинающим лаборантом, работником общества по связи науки с производством в университете, это не мешая его учебе, наоборот дополнительные нагрузки только стимулировали его деятельность, результатом которой становилось принесение пользы всем окружающим. Он умел мгновенно организовывать вокруг себя и работу, и людей, и сразу с первых же дней своей деятельности вносить предложения, делать научные открытия, участвовать в инновациях, совершать достижения в любой области, куда бы ни попадал, выдавать на гора проекты, научные и производственные разработки. Причем, и люди вокруг него загорались как бы сами, без его участия, все вокруг работать начитало с энтузиазмом, принесение пользы друг другу, науке и производству становилось как бы само собой разумеющимся, начинало восприниматься как обыденная данность. И работающие с огоньком люди, и начальство, особенно начальство, всякого рода власти, главным образом партийные, стремящиеся всегда все достижения выдать как свою личную заслугу или вообще прибрать к своим рукам, превратив в свое дело, осознавали всю важности в этих успехах его лично только после того, как он из этого дела уходил. Инновации прекращались, энтузиазм терялся, огонек гас, люди разбегались, открытия заканчивались, и присвоившие себе его дело бездарные некомпетентные партийные функционеры оставались у разбитого корыта. Лишний раз извлекая урок, что способность и талант управлять людьми и событиями не даются по партийному списку и от принадлежности человека к самой передовой партии рабочего класса не возникают, что для этого нужны определенные данные, харизматичность, которой обладает далеко не каждый, и что это редкие люди, просто наделенные Божьим даром, про которых можно сказать, что они умеют запускать процесс.
      Александр обладал этим со школьного возраста. Но ГРУ и тут не давало ему возможности ощутить вкус оцененного успеха, пристраститься к результатам своей социальной деятельности и плодам научных достижений, на чем-то определенном зациклившись. Оно делало из него разведчика. Он должен был безболезненно и без сожаления уходить из налаженной структуры в какую-то новую область, оставляя без сожаления достигнутое, не привязываясь и не дорожа плодами своего труда. И снова на новом поприще ему вменялось в обязанность снова совершать подвиги, делать выдающиеся открытия, себя при этом максимально не обнаруживая.
      В этом его учителя добились успеха.

2

      После университета на небольшой период времени он был взят для непосредственного обучения на базе ГРУ в своем регионе, после которого он, кроме приобретенных во время учебы в Университете знаний, кроме знания около пяти тысяч стихов на разных языках, умения говорить на всех 38 немецких диалектах, знания английского в классическом, оксфордском, американском, австралийском, и восточноазиатском произношении, большинства европейских языков, стал держать в памяти еще и двадцать тысяч патентов на изобретения в разных области науки и техники, как отечественных, так и зарубежных, научился запоминать в течение нескольких секунд целиком невероятной сложности чертежи и тексты, до совершенства развил образное видение, выучил наизусть все основные священные тексты главных мировых религий, приобрел навыки рукопашного боя и способность стрелять по движущейся цели через плечо вслепую, на ощущение, не целясь. Такова была выучка в ГРУ и ее получал каждый. Не все это воспринимали, но Александр оказался на редкость способным. Кроме того, поскольку он с детства был прекрасным спортсменом, он и в восточных единоборствах оказался на высоте.
      И вот этого молодого человека, наряду с другими восемнадцатью одареннейшими молодыми агентами ГРУ, направленными в то время в разные уголки родины и разные сферы общественной жизни, внутренняя разведка послала в самый мощный Академгородок страны, располагавшийся в Сибири, для выяснения настроений в академической среде и изучения на своем опыте возможности в очень подозрительных тогда для Генштаба условиях пробиться молодому перспективному ученому сквозь тернии младшего научного сотрудничества к звездам.
     И к заслугам Александра надо отнести и то, что последовательно выполняющему задание пославших его генералов, пробиться к звездам, при всем своем старании и способностях, ему так и не удалось. Он даже не смог защитить ни одной диссертации, не сумел опубликовать практически ни одной статьи. Несмотря на полученную в университете насущнейшую специальность математической статистики, умение увлекать и организовывать для работы людей и запускать процесс, несмотря на свою харизматичность, интеллектуальные способности, и даже, можно смело сказать, определенную гениальность, и, несмотря на то, что в каждом институте Академгородка, куда его перекидывало недовольное его строптивостью и несговорчивостью партийное или научное руководство, он сразу же не в своей даже области, но благодаря тому, что посредством знания математики и физики и своей нетрадиционности интеллекта, он мог сразу видеть суть проблем, погружался в самую гущу работы, находил, будто лежащие на самом виду открытия, заявлял о них, с фурором выступал на конференциях, представлял для публикации статьи и заявки, несмотря на все это, ему, как молодому, а потом через десять-двадцать лет, и уже не молодому, но остающемуся таким же перспективным и явно человеком выдающегося интеллекта, одареннейшему ученому, не удалость даже защитить кандидатскую диссертацию. Даже стать старшим научным сотрудником ему оказалось не под силу. И все потому, что основой его задания, с каким он был отправлен в научную среду от разведуправления, был запрет публиковать свои научные статьи и достижения в соавторстве с кем бы там ни было из вышестоящих сотрудников. Всего такая малость, но на выявление и подтверждение важности подобного тогдашнего положения дел, сложившегося в стране, ушла вся жизнь.
      Все дело в том, что высокие люди в верхнем эшелоне разведки и в пятидесятых, и в шестидесятых и семидесятых годах, когда осуществилась обозначенная акция, предполагали наличие в стране подобного катастрофического фактора, не дающего развиваться экономике, тормозящего ее развитие намертво, фактора, чуждого сталинской эпохе, во время которой научные кадры и научные достижения все же высоко ценились, и не только в военной области, но и в гражданской, и сразу внедрялись в промышленность, хорошо оплачивались или уж обязательно, пусть даже в условиях лагерных шарашек, но пренепременно для нужд государства использовались. Позже, в восьмидесятых, этот новый катастрофический фактор, принесший столько вреда развитию множества стран, будет назван по всему миру информационным бандитизмом, и, по сути, станет новой формой эксплуатации человека человеком, пристутсвие чего в индустриальном государстве, как вирус, как раковая опухоль, разъедает все государственные структуры и обрекает любую страну на медленное проедание инновационного фонда и ее, страны, вырождение. В науке это проявляется, казалось бы, в пустяке, в практике частнособственнического использования вышестоящими людьми способностей, достижений, открытий и других плодов научной деятельности своих подчиненных, в скрытом, сложно выявляемом и определяемом в жизни, паразитировании на умах информогенов, то есть людей, знающих дело, а конкретно: на всех младших научных сотрудниках, рядовых лаборантах, на научных работах которых должны обязательно быть подписи начальников, заведующих лабораторий, отделов, директоров институтов, а без подобного соавторства не дается ходу ни одно, сколько там ни будь выдающимся, открытие. Сказать проще - это закабаление стареющими и недееспособными уже мэтрами науки способных младших научных сотрудников и лишение их свободы в научной деятельности. Все это отбивает у молодежи желание трудиться с энтузиазмом, искренне что-либо исследовать, открывать и внедрять изобретения и научные разработки в производство. Пишутся горы статей с огромным количеством соавторов, публикуется в открытой печати масса материалов, которые очень внимательно просматривают научные эксперты за границей, в том же Пентагоне, кстати, и потом патентуют их у себя, делается множество заявок на изобретения, и все лишь для того, чтобы подготовиться к защите диссертации, решить вопрос сугубо материальный, через защиту кандидатской диссертации получить прибавку к заработной плате, ставшей к тому времени по сравнению со сталинской абсолютно мизерной. И в том же крупнейшем Сибирском Академгородке, например, в самом главном научном центре страны, созданном в свое время негласно как центр науки при запасной, на случай вражеского вторжения на европейскую часть страны, столице всего государства, в научном центре, по величине равному которому тогда не было в мире, созданном как научный городок нового века со всеми достижениями и мощнейшими лабораториями, современнейшим, собранным со всего мира научными оборудованием и опытными, поддерживающими научные разработки, заводами, во всем Сибирском отделении Академии наук за все свое существование среди ученых, не оказалось ни одного Нобелевского лауреата, хотя открытий, заслуживающих премий, было немало, но они, как соавторские, дробились на такое количество частей, что выделить отдельного автора и отдельное открытие было уже невозможно.
      Но самая главное, что эта ситуация приносила непоправимый вред экономике, тормозилось внедрение научных разработок в народное хозяйство, отсутствовала связь между наукой и производством. И подобное происходило по всему миру. И неважно, какой был строй, на каком уровне политического развития находилось государство, какие люди, умные или глупые, способные или бездари, знающие или некомпетентные, аристократы или пролетарии находились у власти, любой строй, любая политическая система, любого типа государство при непонимании важности этой связи было обречено , и наоборот, при понимающем отношении к науке, важности инновационных методов, своевременных отчислений денег на науку из бюджета, при связи науки с производством, при внедрении науки и в гражданское производство, при понимании того, что только гражданское производство выводит страну через внешнюю торговлю своими конкурентоспособными товарами в разряд развитых стран мира, если государство охотно на всех уровнях управления, не зажимая, использует иноформогенов от науки, экспертов высокого интеллектуального уровня, работающих свободно, имеющих материальную независимость от высокопоставленных заслуженных людей, любое государство может без потрясений и в полном благополучии продолжать существовать, и никакие внутренние разногласия внутри страны и особенности политической системы совершенно несущественны.
      За этот как раз доклад, посланный Александром наверх и доведенный ГРУ до всех высокопоставленных лиц в правительстве, он и получил звание генерала полковника и прибавку в своем регулярно выдаваемом раз в месяц жаловании, за которое он расписывался в особом кабинете на третьем этаже в штабе округа..
      В конце эпохи Брежнева досконально изучив обстановку в научной среде Академгородка, после нескольких лет мытарств по институтам и конструкторским бюро заводов, при частом и долговременном статусе натурального советского безработного, после взлета в Академии и провале в личностных отношениях с Президиумом СО АН СССР, после ряда успешных выступлений на конференциях, свободного генераторства идей научного и общественного характера, которыми, кстати, привлек к своей персоне особое внимание агентов КГБ, привлечения к себе интереса и рядовых научных сотрудников за нетрафаретность решений ряда проблем и высокий быстрый интеллект, после многократно повторяемого откровенного шантажа и угроз со стороны руководства с целью все же заставить его работать в соавторстве, или помогать в разработках тем, или принудить еще к каким-то бесплатным вариантам эксплуатации его способностей, даже попыток сделать его инвалидом, что практиковалось иногда в те годы в конструкторских бюро заводов с целью навсегда привязать к заводской работе перспективных, но уже с подорванным здоровьем, научных работников, с угрозой чего он справился посредством своей хорошей физической подготовки (от угроз же самой жизни, которые тоже существовали, несмотря на, казалось бы, интеллигентную научную среду, его оберегало ГРУ, под пристальным вниманием которого он всегда находился, и даже незаметно ликвидировало особо зарывавшихся в преследовании их агента людей. Их агент был объективно гораздо ценнее многих даже известных в научном мире научных работников), после неоднократных разговоров с паханами партийных структур на уровне исполкома города, откровенно заявляющих, что для того, чтобы ему хорошо жить, стать, скажем, заведующим лабораторией, защититься, получить хорошее жилье, и т.д. он должен лично на них работать, быть советником, секретарем, или соавтором в создаваемой тем или иным партийным паханом научной диссертации, после того как он выяснил обстановку в научной сфере страны в совершенстве, он создал под крылом академгородковского райкома комсомола с помощью уважающей и ценящей его за интеллект и несгибаемость молодежи общество по внедрению научных разработок в производство.
      Это был первый и единственный удачный, позже категорически запрещенный партийными работниками как «вредно коммерческий» к распространению в стране, опыт создания инновационного фонда в Советском Союзе, возникший, естественно, не без закулисной помощи их агенту от ГРУ. Называлось общество «Маяк». Отдаленным его прообразом являлась структура, которой он занимался в студенчестве, а еще далее общество Й. Фраунгофера в Федеративной республике Германии, созданное Людвигом Эрхардом в период оккупации Германии союзниками в 1950 году и превратившее разрушенную страну через десяток лет в передовую в научном и технологическом отношении страну мира.
      Общество, до того как его закрыли партийные структуры, просуществовало четыре года. Как все Александром Петровым создаваемое, благодаря его способности запускать процесс, общество превратилось в жизнедеятельную, мощную и приносящую огромную пользу, пожалуй, даже, большую пользу, чем весь Академгородок, организацию. Уже через год оно включало в себя огромное количество работающих без отрыва от своего постоянного места службы в научных институтах молодых сотрудников, комсомольцев, занимающихся без опекунства старых заслуженных аксакалов внедрением научных разработок в производство, оно обслуживало всю Сибирь и даже европейскую часть страны и дальний Восток, и все заводы, со своими нуждами модернизации и изобретательства, а так же с готовностью платить за внедрение нужных разработок в производство любые деньги, выстраивались к ним в очередь.
      Зарабатывали молодые сотрудники за месяц сразу несколько своих, получаемых в институтах, заработных плат, чем становились материально независимыми и мало управляемыми алчными до их способностей старыми мэтрами, и с энтузиазмом начинали работать на науку и производство. Молодые ученые впоследствии могли, заработав достаточно денег, защитив диссертации, и став самостоятельными и материально независимыми, вернуться опять в академию и всю оставшуюся жизнь вести глубоко академическое существование, посвященное чистой науке. Но часть своего интеллекта и своей научной деятельности в молодости они могли отдать насущным нуждам народного хозяйства, и этот их потенциал, это их нетрадиционное и напитанное огромными знаниями видение предмета, их, молодых перспективных ученых, талантливость и направленная на практические задачи мощь умов, приносило и могло бы приносить и в будущем народному хозяйству ни с чем не сравнимую, просто колоссальную пользу.
      Уже на втором году существования бюджет инновационного общества равнялся бюджету всего города и даже области. Партийное региональное начальство взирало на эту ситуацию в ошалелости, оно не могло себе представить, что еще кто-то, кроме них, может строить новые научно-исследовательские институты, опытные производства, развивать у Академгородка материально-техническую базу и решать, как помочь стране выйти из экономического кризиса. Если бы эти начинания, - ностальгически рассуждали тогда старые генералы в ГРУ,- были осуществлены в период сталинского времени, этот опыт был бы взят на вооружение, использован со всем размахом на всем пространстве страны, а противники его в виде партийных функционеров, отправлены в места не столь отдаленные, и системной кризис разрешился бы сам собою..
      Но зажравшиеся самолюбивые бездарности партийного руководства эпохи заката страны, на всем протяжении периода агонии вырождавшегося коммунистического режима не могли позволить никому, чтобы кто-то покушался на их права и феодальные наделы в прибранной ими к своим рукам сфере управления.
       Фонд был закрыт, опыт предан забвению.
     Александр же получил звание генерал-лейтенанта ГРУ за осуществленную акцию. А партийными структурами был определен в психиатрическую больницу – за объявление на научной конференции, не без поощрения опять же того же ГРУ своих выводов, сделанных на основе математической статистики, об ущербе, который принес стране хрущевско-брежневский период правления некомпетентных людей, сменивших все-таки одаренных управленцев, использовавших для народного хозяйства науку, сталинского периода, и который оказался в два с половиной раз большим, чем убыток от всех разрушений причиненных на всех фронтах, всем воевавшим в двух мировых войнах странам, по обе стороны фронтов, включая Китай и Японию. Вывод последствий некомпетентности существующего руководства страной был столь ужасающ, обвинения столь очевидны, что даже генералы ГРУ не смогли спасти его от преследования партаппарата, заверив только, что преследования не будут угрожать его жизни и будут продолжаться не очень долго. Поэтому, несмотря на то, что никто из ученых, составивших потом комиссию по проверке его доклада, опровергнуть его расчеты не смог, а из психиатрической больницы он вышел с признанием его полной вменяемости, его полгода все равно продержали в тюрьме, где ему, как бы там ни было, каждый день была выдаваема большая стопка писчей бумаги и письменные принадлежности, потому что к тому времени как разведчик он уже вошел в двадцатку самых мощных экспертов мира по пониманию международного экономического положения, каковыми часто и являются, или рано или поздно становятся, заслуженные работники разведывательных управлений всех стран, всегда комплектуемые из людей неординарных, обладающими исключительными природными данными, в чьем распоряжении еще и находятся все интеллектуальные ресурсы, накопленные школами разведок за все века, а лично в руках Александра был весь инструментарий ГРУ, двести лет работы российской разведки, помноженные на его познания и работу в области математической статистики. И к его мнению прислушивались и его докладов наверху, как бы там ни было, ждали. Причем, ждали не только внутри страны, но и за рубежом.
      Он помог коммунистам Польши во главе с Ярузельским в начале восьмидесятых победить польских клерикалов в период так называемого тогда польского кризиса, когда люди бастовали и шли на противостояние именно под эгидой церкви, и только тем, что употребил в сценарии, какого польские коммунисты должны были придерживаться, непобедимый козырь против церковников, заключающийся в напоминании людям, что польская церковь не всегда была уж столь патриотична, как в этот год «борьбы» за свободу от «советского диктата», и не всегда она ратовала за польскую независимость, а, скажем, во время второй мировой войны она даже поскупилась дать денег на содержание польских воинских формирований, готовых принести Польше свободу и самостоятельность, в опасении, что при победе людей гражданского светского звания и их славы, она, польская церковь во главе с Папой в Ватикане потеряет монополию на манипуляции национальным сознанием, и что, если уж на то пошло, только при коммунистах Польша и стала подлинно независимым самостоятельным государством. А главный, компрометирующий священников момент был в существующем опасении, что клерикалы могут назло Советскому Союзу вернуть вечно спорную территорию страны Силезию назад Германии, которую, считалось, Советский союз «подарил» Польше после войны. И этот аргумент был уже неопровержим, действие его было разъедающим, и, в конце концов, заряд достиг своей цели, сильно поубавив сторонников секуляризации польского государства, чем и даровал интеллектуальную победу коммунистам.
      А после того как Александр математически доказал неизбежность банковского кризиса восьмидесятых годов капиталистических стран из-за невозврата долгов из стран третьего мира, указав на причины, лежащие в его основе, чем и решил банковскую проблему, и предсказал, куда, в какие очередные страны финансовые магнаты после кризиса в странах третьего мира направят свои капиталы, чтобы опять, совершенно не думая о последствиях и будущем стран, к которым они приходят, наступая на те же грабли и готовя себе очередной кризис, постараются хищнически и быстро на этих странах нажиться, конкретно обозначив, что это будут страны бывшего социалистического лагеря, после этого он стал устойчиво известен и в разведках всего капиталистического мира.
      При Горбачеве он еще не раз еще был использован правительством как информоген и эксперт, очередное повышение он получил за посланную наверх рекомендацию новому партийному руководству размежеваться со старыми маразматирующими бездарностями и способ как это сделать, созвав вместо съезда партконференцию, чтобы не обременять политбюро отчетами о проделанной работе, чтобы не утонуть в рутине и пустословии, а сразу добиться трибуны, чего не запрещает партконференция, и высказать мнение. Но потом он скомпрометировал себя и перед горбачевским правительством тем, что обнаружил, что воинственная бездарность жива и все равно продолжает занимать ключевые места и в новом госаппарате и когда четко определил в докладах, какие силы стоят за Горбачевым и какой ход событий следует из-за этого обстоятельства ждать, то есть распад, переворот, обнищание страны. Его опять стали преследовать; какими-то силами он еще использовался как эксперт до 1993 года и в Ельциновский период, но в 93 году опять сделался неугодным в связи с его объективным и не понравившимся Ельциновским властям мнением о Хазбулатовской парламентской республике, после чего в конце 93 года с окончательным разрушением всех государственных структур, когда было ликвидировано и ГРУ и уволены в отставку агенты, являвшиеся интеллектуальной силой России, был уволен в числе других и он, и, как не оправдавший доверяя нового режима, даже был снят с денежного довольствия.
      Пришедшим к власти людям вопросы наукоемкости экономики, тонкостей политической жизни и решения проблем отечественного народного хозяйства, или, сказать лучше, славянское видение этих проблем, стали даже уже и неинтересны.

2

      С Аглаей Брешковской Александр Петров встретился в девяносто пятом году на разработках алмазов. В республике Саха. В Якутске.
      Он был старше ее больше, чем вдвое, и у него была жена, семья, дети, с которыми он никогда не собирался расставаться, но он впервые столкнулся с женщиной, которая так была близка ему по духу, по мыслям, по перспективе, по интеллекту.
      Можно сказать, что это была единственная женщина, которую он должен был искать и найти в жизни, если бы жизнь не была им посвящена служению долгу..
      У них происходили такие разговоры…
      - Ты ведь не замечаешь того, что своим отношением к женщинам ты полностью обязан Генштабу СССР и генералам главного разведывательного управления, – говорила она,
      Они беседовали в конференцзале фирмы Якуталмазы, в которой оба тогда что-то делали, что именно пока не понимали и сами, приехав из разных городов, она после окончания университета, а он после вынужденной отставки, но оба привлеченные интересным расположение дел вокруг якутских алмазов
      - Ты ведь сам говоришь, что тебя с самого детства воспитывали агентки. И что ты только в достаточно взрослом возрасте узнал, кем эти женщины в действительности являлись. Что в пятнадцатилетнем возрасте первой твоей женщиной стала тоже агентка. Которая была тебе дана сначала как учительница плаванья. И черчения. Черчения тоже вашего особенного, с изображением всего двумя-тремя линиям смысла сложнейших чертежей, из вашего ненавязчивого разведческого спецкурса. И она стала образовывать тебя и в сексуальном плане, когда время пришло, когда ты созрел, лишь только увидела у тебя возбуждение. Это тоже был спецкурс. А ты не обратил внимания, что женщина у тебя появилась сразу же, как только ты стал способен, без промежутка, не дав тебе времени даже соскучиться. Ты не считаешь, что это очень знаменательно? У вас это дело вообще, как я понимаю, не принято пускать на самотек. Это самое главное средство управления. Оно у вас всегда как средство. Средство воздействия. Средство поощрения. Вы же заформированы. Вас дрессируют, можно сказать, как умных животных куском мяса, через секс. В вашей сугубо мужской игре секс вообще расценивается только как заслуженное удовольствие, как вознаграждение. Как плата за достигнутое.
      - Ты не преувеличивай. Все разведчики имеют семью. Но это вторая часть жизни. Только вторая, - отвечал он, удивляясь тому, что на самом-то деле он никогда не задумывался на эту тему, именно об этом-то он никогда и не думал. – Часть, очень важная для продолжения рода и необходимейшая в личной жизни, я и изучал этот вопрос в научном плане и познал на опыте, семейная жизнь и секс - это огромнейшая сфера, важная и нужная, без супружеской жизни невозможно, как для мужчины, так и для женщины, а вдвоем они продлевают друг другу жизнь. Но нас так воспитывают. Первая это служба, страна и служение ей. И я и сейчас не сомневаюсь, что так и должно быть. Сначала интересы системы, всей структуры, а потом индивидуальных личностей. Потому что без сохранности структуры, личности и не могут жить, сообщество личностей не выживает. Только на втором месте продолжение лично своего рода. Причем действительно, достоянная и красивая женщина должна и доставаться достойным. Если в этом помогают государственные структуры, они помогают естественному отбору. Это тоже важно. Чтобы было хорошее потомство. Это тоже государственное дело.
      Они приехали в Якутск почти одновременно. Шел обвал страны. Получив диплом и не обретя распределения, не найдя себе никакого применения, Аглая двинулась к себе домой и не доехала. Еще в Иркутске она занялась огранкой алмазов, и занималась до той поры, пока не встретила генерал- лейтенанта в отставкке Петрова, еще нестарого и полного энергии человека, полного к тому же еще и какой-то скрытой таинственной, плохо распознаваемой силы, какой-то харизмы, поразившей и привлекшней ее с самой первой с ним встречи, который тоже приехал в Якутию ведомый каким-то шестым чувством. Действительно, там и им обоим было, на что посмотреть и в чем удовлетворить свое любопытство.
      Это было время, когда в стране можно было делать все. Не было властей, не было законов, не было милиции. И от полной анархии и гибели страну, можно с уверенностью сказать, тогда спасала лишь сохранившаяся в людях добродетельность. Какие-то тормоза. Накопленный за десятилетия страх неблаговидного поступка. Рядовые люди еще не бросились грабить магазины, банки, проворачивать аферы, воровать друг у друга последнее и сбиваться в банды, этим занимались люди уже подготовленные и у которых как раз и не было тормозов никогда и для которых наступил золотой век, а рядовые ограничились лишь слабым растаскиванием своего родного и к тому времени намертво остановившегося производства, считая его принадлежащим себе по полному праву. Что и было в какой-то степени верно. Тем более что они на это производство, хотя им уже давным-давно не платили зарплату, продолжали каждый день ходить на рабату. Но это были хищения только на своем мелком бытовом заводском уровне. Правда в силу того, что расхищение происходило с размахом по всей стране, это приносило существенный урон всей экономике, когда даже со столбов снимали для сдачи в цветмет электропровода, оставляя целые города и поселки без электроэнергии. Что в истории уже бывало, когда мужик по наивности с железнодорожных рельсов на грузила гайки скручивал… Но это все равно не шло ни в какое сравнение с тем, что делали люди без тормозов, люди с криминальным уклоном.
      Впрочем, это были золотые времена для людей не только уголовных, но еще и просто толковых, просто неугомонных. Их потом уже поотстреляли бандиты, чтобы завладеть ими нажитым, но тогда для неспокойных и авантюрно настроенных людей тоже дышалось полной грудью. Страну ведь населяли не только строго работающие по найму, но обитали в ней и люди действительно бесшабашные, отчаянные, вечно не находящие себе места, стремящиеся сделать что-нибудь захватывающе и увлекающее воображение, например, заработать миллион долларов, перестроить к лучшему все управление страной, купить атомный ледокол, создать несуществующую отрасль промышленности, переиздать полное собрание сочинений Льва Толстого, а   в Сибири, где люди зимой ходят в густых облаках пара от своего дыхания, а зима там, как сибиряки сами говорят, одиннадцать месяцев в году, а остальное – лето, и где особенно чувствуется русский простор и воля, - там, в Сибири, таких особенно много.
      Так что они оба попали в Якутск не спроста… Жизнь, можно сказать, свела их умышленно
      Но, тем не менее, не веря ни в какие предначертания, Александр отстаивал свою материалистическую точку зрения.
      - Женщина и мужчина даже на физиологическом уровне одно андрогинное целое, в половом акте они обмениваются отсутствующими друг у друга гормонами и секрециями. Женщина и мужчина друг без друга не могут быть. В институте гигиены я работал одно время над проблемой здоровья ученых. Увлеченные своей работой ученые, увлеченные до упоения, полностью отданные творчеству, без интимных отношений с женами, или с очень редкими отношениями, для которых у них не остается ни времени, ни желания, стареют на десть лет раньше. Они чего-то недополучают. Так что считать, что у тобой названных заформированных разведчиков это наличествует лишь как приманка, было бы неверно. Разведчики тоже ведут нормальную семейную жизнь. Мужчина и женщина обречены создавать одно единое целое, «одну сатану», «одну плоть», не только религиозно или романтически, но и биологически.
      - Ты утилитарен, - возражала она. – Как ты утилитарен…
      Все, что ты говоришь, настолько практично, что наводит на мысль о полной пронизанности утилитарностью твоего мышления. Вспомни, ты прошел выучку на опыте твоих коллег по решению пресловутого Чехословацкого вопроса 1958 года. За решение которого твои наставники получили ордена. Как ты с восхищением рассказывал о рекомендациях по выходу из кризиса в Чехии, как ты с упоением говорил о совете твоего шефа уничтожить контингент НАТО, оккупировавший в том году Судеты, бывшую некогда немецкую территорию, и о том, что основным условием благополучного исхода дела твой шеф ставил: никого не брать в плен. Что в конце концов и было осуществлено. На самом деле, в Чехословацких Судетах был уничтожен весь контингент НАТО, оккупировавший спорный район, и в плен никого не взяли, и страны НАТО не смогли даже что-то по этому поводу возразить, даже по СМИ сообщить, потому что официально войска НАТО рекламировались как исключительно оборонная организация. И действительно больше никаких попыток пробить брешь в соцлагере и пересмотреть границы, принятые на Потсдамской конференции у НАТО не было. Торжество полное, не считая людского контингента.
      Что-то делают такое с вами, что вы начинаете думать только глобальными проблемами. Не учитывая людей.
      - Мы учитываем нужды родины. Это несколько разные уровни. Страна, государственные интересы важней, они всегда должны быть на первом месте, люди народятся, ты не забывай, я из потомственной семьи разведчиков, нашему роду не одна сотня лет. Мы, военные, принадлежим к другому сословию. Сословие кшатрий не понимает купцов.
      - А может ли военное сословие понимать, что такое любовь?

3

      Они расстались, так и не доставшись друг другу.
     Целый год они притирались и искали пути к физической близости, вернее, он искал оправдание ей, слишком она была молода, но специально только к установлению близости он не вел. И она, несмотря на просто катастрофическое влечение к нему, как к единственному в мире настоящему, встреченному наконец ею, мужчине, мужчине, о котором она вздыхала по ночам, она не могла никак позволить себе последнего шага навстречу. Их отношения курсировали от состояния полной вражды, до полного взаимопонимания, то врозь, то друг к другу. Он считал, что она как раз входит в возраст, когда женщины становятся настоящими женщинами, как переходный возраст подростка, когда он начинает противостоять всем, сопротивляться любому мнению, бороться за свою независимость со всеми вытекающим последствиям. Она становилась в полном смысле дамой. И поэтому бывала вспыльчива, непоследовательна, упряма, иногда вздорна и капризна, противилась любому мужскому влиянию, он видел, что в ней побеждает женщина, и он на это смотрел с пониманием, но такая все же его смущала. Потому что он знал ее и другою. И ждал, что та вернется. Потому-то отношения у них складывались не особенно мирно.
      Когда они расставались с ним, расставались, надорвавшись уже в поисках общей точки, навсегда, причем, по его инициативе, он сказал:
      - Иди, набирайся опыта. Я тебя отпускаю, живи.
      Как будто она еще была совсем маленькой девочкой.
      - Возвращайся, когда повзрослеешь. Могу поспорить, ты еще вернешься.
      Она ушла. И возвращается до сих пор…

Глава третья
1
Екатеринбург

      В свою гостиницу, расставшись с ребятами, я иду в одиночестве.
      Я вообще люблю быть одна. Люблю одна жить, одна гулять, одна думать. Это для меня нормальное состояние. Если бы это было возможно, я бы, пожалуй, большую часть жизни проводила в затворничестве. Как бы это, может быть, и не прозвучало на первый взгляд парадоксально. Но, увы, жизнь это есть коллективные действа. Это сообщества, это социум.
      Я бреду по улицам родной страны и смотрю по сторонам. Кроме белых, покрытых от морозца изморозью деревьев, и людей, завернутых в шубы и теплые вещи, так разительно отличающихся от людей европейских стран, чувствуется какая-то еще особая аура. Аура своей страны. В которой я родилась. И которая все равно останется мною любимой.
      Я бреду по улицам одна, радуясь огням, прохожим, изморози на деревьях, морозному воздуху, вырвавшимся изо рта при дыхании облачкам пара. Своим мыслям, приходящим неведомо откуда, так что даже и не знаешь, действительно ли они твои. Фантастике межчеловеческих отношений, складывающихся с любой человеческой особью, с любым встречным человеком, с которым ты обменялась на дороге лишь взглядами, после чего у вас на каком-то неведомом уровне сознания происходит контакт, какая-то часть тебя помимо твоей воли вступает с какой-то его или ее частью в теснейшее соприкосновение и обменивается каким-то неведомым для вас обоих содержанием, о котором ты только догадываешься по тому обилию впечатлений, что оставляет после себя каждый встреченный человек. Радуясь особенно еще и потому, что это происходит в стране, в которой ты проводишь нельзя сказать, чтоб большую, но все-таки существенную часть своей жизни, и которую как бы там ни было, считаешь своею. К тому же когда у тебя, в сущности, очень мало людей в жизни для общения, до той степени, что бесконечно интересен тебе любой человек… ведь, как ни глупо и сентиментально, но это же соотечественники…
      - Девушка, вы свободны? У вас есть время?
      Передо мной стоял высокий молодой человек.
      Я, видимо, растаяв в компатриотическом чувстве, расслабилась до то степени, что перестала изображать неприступность на лице. Обычно я такое делать не забываю, и ко мне решаются обратиться очень редкого плана люди, в конце концов, научаешься за жизнь держать себя так, чтобы чувствовать себя независимо и свободно. По крайней мере, защищенной от досаждающего внимания случайных прохожих. Но тут я, увлекшись обменом содержанием с другими людьми, видимо, увлеклась так сильно, что обменялась чем-то нужным и этому молодому человеку. Передо мной был бесшабашный красавец лет двадцати восьми.
      - Могу я вам предложить пойти со мной в театр? В клуб, в бар, в ресторан?
      - Нет, простите, я, видимо, ввела вас в заблуждение. Я не знакомлюсь с мужчинами на улице. И потом я действительно никуда не хочу сегодня идти.
      - Мы бы могли…
     - Я вас прошу… Это не кокетство… Не будьте навязчивы. Я ничего не хочу.
      Молодой человек оказался неглупым.
      - Тогда примите мое восхищение.
      - Благодарю вас. И вам всего хорошего. Вы очень добры…
      Я продолжаю идти по центральным улицам, теперь, правда, уже настороже, но, тем не менее, все так же с любопытством глядя вокруг. Екатеринбург очень строится. Страна моя вся строится. И много красивых новых зданий. Они зачастую очень хорошо вписаны в старый стиль. Не повсеместно, но все же чувствуется гармония. И хотя промышленность в упадке, и люди бедны, и жизнь бедна, а вот, поди, ж ты, подчас строятся такие красавцы. Пусть рядовые люди в этих красавцах не живут. И в них располагаются зачастую коммерческие и увеселительные заведения, так, какие-нибудь банки и газпромы. Но так всегда было, что красоту и дворцы, начиная с пирамидостроителей, строили неимущие люди, нуждающиеся в заработке, в деньгах на одежду, на кусок хлеба, за счет каких и создавалась, в общем-то, всегда история. Именно не обладающие несметными богатствами создавали цивилизации, культуры, произведения искусства, а созидали все это люди по всем меркам по сравнению с богатыми людьми обездоленные. Именно среди них были и реализовывались таланты, гении, мастера, поэты, художники, зодчие, трудом которых жили и плоды труда которых потребляли редкие власть имущие.
      Нужда и труд делают людей великими. Может быть, теперешняя наша нужда по сравнению с другими развитыми странами - это и есть наша выгода, наш резерв, наше спасение. Ведь только у нас, если нас отнести к европейцам, это еще и осталась, у нас только еще и есть жизнь, жизнь естественная, натуральная, та, которую только и можно назвать жизнью, а не прозябанием. Не пятизвездочная заштампованная жизнь богатого Запада в вечном предвкушении очередного безмятежного отдыха, тихого физиологического мления организма в роскоши и неге на горячем песке. А такая жизнь, когда люди ходят к соседям, чтобы попросить соли, занять друг у друга до зарплаты сторублевку, или головку лука, когда копают огороды, и этим только обеспечивают себе неголодную жизнь, когда напрягаются, чтобы содержать семью, когда себе строят маленькие садовые хибарки, а для других - небоскребы, чтобы на заработанные деньги дать детям образование. Суетятся, выкручиваются, как-то планируют будущее, что-то изобретают, создают. Созидают великие вещи, которые потом Штаты покупают вместе с производящей эти великие вещи головой. Живут малым сим, сопротивляются угнетению, возмущаются, устраивают революции, и своей жизнью участвуют в историческом процесс. То есть в созидании живой жизни на земле. И этим и помогают ходу истории.
      И хотя я и принимаю все трудности и как бы ужасы жизни именно как жизнь естественную, и соглашаюсь, что именно только такая и является двигателем прогресса, и в предстоящих катаклизмах, само собой разумеется, выживет только сильное и неизбалованное жизнью и комфортом современной цивилизации племя, не пребывающее в стагнации от сытости. Рассуждаю до такой степени, что считаю преимуществом то, что у нас медицина относится к старым людям по-свински, как нигде не Западе, даже не увозя в больницы больных и оставляя дома умирать, что народ не надеется ни на государство, ни на суды, ни на то, что его защитит милиция, как бы там ни было, это наше преимущество. И хотя я рассуждаю вот так, трезво и цинично, тем не менее, с высоты своей европейской обеспеченности я ощущаю, как и все обеспеченные люди, жалость к людям, влачащим у нас в стране жалкое полунищенское существование. Особенно ощущаю жалость к теперешним старым людям.
      Все эти мысли, примерно в такой последовательности, цепляясь одна за другую, навозникали у меня в голове, когда я остановилась около опрятной, но старомодно одетой старушки, стоящей около дверей богатого супермаркета с протянутой рукой. Вполне интеллигентного вида старушка. Это же надо через что переступить интеллигентному человеку, чтобы встать на улице на углу и протянуть руку?
      - Для себя? – спросила я.
      - Нет, для внука.
      - Болен?
      - Наркоман.
      - Так откровенно?
      - А что скрывать?
      - Устали бороться?
      - Честно сказать, да.
      - Вы хотите его вылечить?
     - Об этом я уже и не мечтаю… Мне бы хотя бы его просто поддержать…
      - Вы, наверное, были учительницей?
      - В какой-то степени. Я преподавала в университете. Кандидат математических наук…

      Со всех углов в глаза бросаются рекламы. Это характерное новое, достаточно еще новое, вступающее в диссонанс со старой жизнью, в стране явление. Екатеринбург на рекламу богат. Конечно, не сравнить его с Москвой, но и здесь реклама представлена в изобилии, все те же московские названия, все те же голые коленки. А по уровню откровенности и эпатажноти, видимо, даже стоит на одном с Москвой уровне.
      Я думаю, что сейчас ни в одной стране мира в рекламе не содержится столько подсекса. В этой стране это еще, видимо, не приелось. Либо это говорит об особой пылкости моего народа…
      Зубную пасту надо рекламировать обязательно в обнаженном виде. Колготки обязательно с обнаженной верхней частью туловища, ну а детское питание сам бог велел рекламировать голой матери, держа своего тоже голого дитятю у своей голой груди. И даже металлочерепицу для крыш должна рекламировать тоже женщина, причем так, чтобы можно было снизу что-то подсмотреть.
      По-хорошему, это мне должно нравиться. Раз даже в черепице людям мнится «шерше ля фам». Раз, чтобы привлечь к чему-то внимание, людям приходится обязательно рядом ставить женщину. Пусть в соблазнительном виде, но именно женщину, а не что-то иное, то и получается, что главное на земле - это я. Что это самое, что ни на есть, на земле значительное… Самое значительнейшее. Казалось бы, все это преклонение есть лишнее подтверждение того, как в современной жизни мой пол востребован!.. И, казалось бы, я, как женщина, должна быть от этого в восторге, это мне должно нравиться, тем более что в этом плане мне несложно многого достичь, но вот ведь не в восторге! Я - не в восторге! Мне это не нравится. Потому что как-то все получатся, что мы, женщины, являемся вынужденно задействованными в каком-то странном мероприятии. Являемся средством в какой-то сугубо не женской и плохо понятной тайной игре, сугубо мужской игре. В которой женщина с виду королева, а на самом деле невольница, не имеющая возможности выйти из отведенного ей какой-то внешней силой, очерченного сформированного в общем-то теми же мужчинами порочного круга. Мы должны позировать мужчинам в их журналах, мы должны для оживляжа раздеваться в фильмах, чтобы привлечь внимание к какой-нибудь кинематографической галиматье, мы должны демонстрировать какую-нибудь часть своего тела на обложках книг, чтобы прикрыть скудное содержание, мы должны рекламировать стиральные машины и микроволновые печи, чтобы сформировать сбыт, мы должны рекламировать кремы, как бы очень нужные для кожи наших лиц средства, какие на самом-то деле есть разврат организма и атрофирование его естественных способностей к регенерации и приучение кожи к кремам как к допингу. Но раз считается, что так нужно, раз считается, что приучение нашей кожи к кремам приносит хорошие деньги, то это значит и хорошо. Мы должны пропагандировать как бы необходимые нашим волосам специальные шампуни, чтобы каким-то микроэлементом опять подсадить наши волосы навсегда на иглу, гель для лица, в котором как бы видится необходимость.… И получается, что совсем и не я, женщина, главное! То, что главное в мире женщина - это миф. На самом деле главное - это товар, деньги! Чисто мужская сфера деятельности. И женским абрисом на этикетке и вечно присущим человечеству зовом пола вся эта действительность только прикрывает откровенное практическое стремление к главной цели: создать какому-то товару хороший сбыт. Вот и вся необходимость женщин! Все поставлено с ног на голову. И рассуждения о том, что в развитии цивилизации повинна женщина, что все делается в мире для нее и ради нее, и войны, и завоевания, и все шедевры, все достижения, начиная с похищения Парисом Елены, все эти «шерше ля фам» – подобные рассуждения сильно преувеличены. На самом-то деле, все делается - для дела! В этом мире не до женщин вообще, да и не до мужчин тоже. Не до человека в принципе, если уж сказать по правде, мужчин тоже не существует. Не я, как любая человеческая единица, главное, а главное - товар, стоимость, и мы к ним всего лишь слабое приложение…
      Я отвожу взгляд от мигающей рекламы вниз.
      - Скажите, - говорю я бабушке,- а что если я дам вам сейчас, допустим, тысячу долларов, поможет это в вашей ситуации?
      Бабушка испуганно вскидывает на меня глаза. Я и сама удивлюсь тому, что сейчас сказала. Приходится взять себя в руки.
      - Я думаю, что не поможет, – говорю я сама. - Чему быть, того не миновать. Ведь так? - уточняю я. – Жизнь, она ведь развивается по объективными законами, чуждым жалости и сердоболия, и в чем-то должен ведь содержаться стимул к движению и развитию, согласитесь, что во многом он заложен в несчастьях людей, а что до ненужных и отбракованных, то… Естественный отбор. Так ведь, кажется, это звучит с точки зрения вашей же теории множеств? Надо смотреть на этот эпизод как бы со стороны, как всего лишь на одно звено во множестве других. Несмотря на то, что ваше сострадание тоже где-то, видимо, необходимо для какого-то процесса, ничто не происходит просто так, точно так же как и то, что я имею возможность помочь вам деньгами. Как бы там ни было, вот они, я их вам вручаю. Не благодарите меня, я даю вам их не от желания вам добра. Проблематично решить, что здесь есть добро… Я даже не могу пожелать вам выбраться из данной ситуации. Видимо это есть ваша карма, и тут ничем не помочь. Допустим это и моя карма, в том, что я в состоянии вам эти деньги дать, и вы почему-то попали мне на пути, и я это делаю. Все что-то да значит. Случайность, как известно, проявление необходимости, не правда ли? Как бы там ни было, с вашего позволения, я пойду. Вот, пожалуйста…
      Я протиснула в карман старенького бубушкинного болоньевого пальто приготовленные совсем для других нужд деньги и пошла своей дорогой. Через какие-то несколько секунд я затерялась в толпе.
      Жалко, конечно, денег. И красивый этот жест мне никакой выгоды не приносит. Тем более что абсолютно без всякой пользы. Ни для людей, ни для упомянутого процесса. Впустую. И не такие малые деньги это для меня, чтобы уж так разбрасываться, что и говорить.
      Но стоит только преодолеть себя, особенно когда бесполезно, и красивый жест мне ничего не несет, и с утратой смириться, особенно именно когда все как раз бесполезно, то какое-то вдруг сладостное радостное чувство охватывает тебя, как будто ты уже наполовину вознеслась над суетою. Чувство счастья, чувство невыразимого восторга. Как мало все-таки человеку для счастья надо. Как мало для этого сделать надо. Лишь такой пустяк. Отдай какую-нибудь малость своему ближнему, и вот оно…

2

      …И даже не только наличие вездесущего эротического момента в рекламе меня раздражает. Мне не нравится этот навязчивый эротический момент вообще во всей теперешней мужской культуре. Именно в том, что он мне якобы должен нравиться, я и чувствую какой-то подвох, меня это пугает… Я чувствую тут ловушку. Ведь не меня заставляет эта вездесущая половообразная атмосфера, по определению должная возбуждать мужчин, вожделеть, а лишь мою самую малую малость. Не шерше ля фам надо было бы сказать, глядя на всю эту эротическую возню, а скорее шерше ля вагина. Меня нет, есть только пол, мое половое место. И радоваться этому всеобщему вожделению? Во мне достаточно гордости, чтобы понимать всю товарную сторону этого явления и такому вожделению противиться. Никто меня не вожделеет. Я - абстрактная единица, на моем месте может быть любая другая. Это как некоторые жены в какой-то период жизни подчас подогревают мужей порнофильмами, после чего те делают на жен стойку - раз под боком больше никого нет. Но если считать, что в мире есть лишь вот такая арифметическая обусловленность, такая статистикой подкрепленная роботообразность и взаимозаменяемость, такая двузначная компьютерная предопределенность, такая вычисленная любовь, то, Боже мой, как гнусен мир! Как в мире гнусно жить!.. Да и стоит ли в таком мире жить?! По мне так вообще не стоит. В этом их мире жить совсем не стоит. И это было бы действительно так, если бы мир только их миром и ограничивался, если б на их мире и заканчивался. Но, слава Богу, этого нет. Настоящий мир их миром не исчерпывается. Настоящий мир гораздо шире, красочнее и богаче, чем исчисляемая только цифрами товарная стоимость какого-то очередного утилитарного эротического процесса. Суетных конвульсий на поверхности конвейерной ленты.

3

      Рано утром в номере гостиницы раздается телефонный звонок.
      - Здравствуй, любовь моя! – слышу я приветствие в трубке.
      - Здравствуй, Саша, - отвечаю я.
      И как бы там ни было, несмотря ни на какие тысячи километров между нами, и, несмотря на то, что последний раз мы разговаривали несколько лет назад, несмотря на то, что мы никогда не были близки, и, наверное, Боже мой, наверное, никогда и не будем, при звуках этого голоса, от радости у меня просто останавливается сердце и становится жарко в груди.
      - Где ты? – произношу я, и чувствую, что голоса у меня не хватает..
      - Я на озере Ханка. Встречаю весну. Светит солнце, идет гусь. Цветет рододендрон .
      - Чего тебя туда занесло?
      - Такая работа.
      - Я тебе желаю не простудиться.
      - Ты еще не надумала родить от меня ребенка?
      - Саша, об этом думать надо было раньше, - смеюсь я, - когда я была от тебя без ума. Теперь я стала более мужчиноустойчива.
      - Но помни, что если ты идешь к своему расцвету, я неуклонно спешу к своему закату. Меж нами слишком большой возрастной промежуток. А хотелось бы, чтобы ребенок был крепок и здоров. Тебе надо успеть.
      - Ты все так же правильно практичен и в себе уверен.
      - Я служу самой правильной и Богом избранной стране. Еще бы я не был в себе уверен.
      - Не обманываешь ли ты себя, когда называешь нашу страну самой правильной?
      - Нисколько.
     - И не самообольщаешься ли, когда говоришь, что ты знаешь, что такое Бог? С твоим-то практицизмом. С твоим-то материалистическим взглядом на мир?
      - Я жду твоего ко мне возвращения.
      - Саша, не будем об этом…
      После разговора я еще некоторое время лежу в постели.
      Плакать я себе давно уже запретила. Вернее, даже отучила. Когда в жизни встречаешься и расстаешься в достаточной мере большим количеством мужчин, позволять себе плакать была бы уж слишком непозволительная роскошь. Тогда бы, как говорят в Японии, мой рукав был бы вечно мокрым от слез.
      Говорят, когда теряешь умение плакать, закрывается сердечная чакра. Может быть, в этом и есть доля истины. Может быть, это пресловутая чакра на самом деле каким-то образом закрывается, и ты перестаешь воспринимать мир в полном объеме. И порой я даже сама чувствую, что нахожусь на какой-то грани, после которой я могу стать просто стервой. Но если бы я продолжала постоянно плакать, как в этом мире я смогла бы жить? …

      Проснувшись окончательно, как во всех местах в мире, где я живу, я совершаю, что называется, обживание выделенного мне места. Научившись уже считать одиночество нормальным состоянием, которое только и стоит желать, я делаю то, что любое место в мире делает моим домом. Я очень медленно пью кофе и смотрю в окно. На снежинки, на капли дождя, на чистое небо, на хмурые тучи, на летающих птиц, на чирикающих воробьев, на распускающиеся листочки, на увядающие цветы, на царапины на наружной стороне оконной рамы, ясно проступающие в утреннем свете. Вряд ли я о чем-нибудь думаю в это время, о чем-нибудь определенном. Затрудняюсь сказать. Я созерцаю. И умиляюсь, и восхищаюсь. И если у меня есть эти пятнадцать-двадцать минут с утра, что бы там ни было, я наполняюсь радостью и любовью, и весь день я добра и человеколюбива…

      Утром же меня находит письмо от Ренаты. Я включаю в номере свой компьютер и достаю из него почту. И понимаю, что оставаться в Екатеринбурге надолго мне не придется, поскольку мне не избежать на этот раз поездки в Москву.

Глава четвертая
1
Москва

      На земле есть все же место, где я чувствую себя наиболее комфортно,. В Москве в одном из далеких спальных районов у меня есть квартирка в новостройке на девятнадцатом этаже. Двухкомнатная квартирка, затерявшаяся среди тысяч других квартир и совершенно незнакомых мне людей. И где все мое. Начиная со штор на окнах, которые я когда-то сама шила и кончая старой допотопной кофеваркой, которой пользовалась еще моя мама.
     /span/span; Еще раз повторю, что по складу характера я интроверт. Мне легко месяцами находиться в одиночестве, никакой скуки в это время я не ощущаю. У меня есть периоды, когда я еще и сексуально абсолютно пуста, и тогда я забиваюсь в какую-нибудь норку, и меня не вытащить из нее даже клещами. Меня в это время не беспокоит вообще ничто, мне ничего от мира не надо. Я нахожу в себе легкость необычайную. Как бывает во время строгих диет. И столько во мне энергии и сил!.. А на мир в это время смотрю с недоумением и жалостью.
      Я хожу по своей квартире, мою окна, пылесосю пол, гуляю или бегаю в граничащем с нашим микрорайоном лесопарке, уходящем вообще куда-то в немыслимую даль и превращающемся где-то там вообще в дремучий лес. Делаю гимнастику. Кстати, я не сказала о себе, видимо, чуть ли не самого главного, что у меня по современным меркам идеальная фигура. В свое время я даже сделала себе имя, став, пожалуй, самой юной манекенщицей страны на показах новых мод. Я подрабатывала в этом деле с одиннадцати лет. Меня ценили, за длину ног, за умение держаться. Я была фотогенична, появлялась во всех журналах, имела своих почитателей, свою аудиторию, была нарасхват. Но, как и все, это занятие тоже мне быстро наскучило, даже не то что наскучило, но я его изросла. То есть я поняла, что встала на какие-то рельсы, мне предстояло двигаться уже только в определенном налаженном направлении, все для меня было уже благоприятно предопределено, достаточно моей фотографии на обложке журнала, чтобы новое подростковое изделие пошло. Работать на потребу взирающей мужской публики, и, как на подиуме или в стрептиззале, больше уже ничего не оставалось, оставалось только давать себя и давать. Это с моей-то гордостью. Само собой разумеется, во мне это вызвало совершенно негативную реакцию. В тринадцать лет я перестала вообще появляться на подиуме. Не отвечала на звонки. Прекратила встречи с модельерами.
      Поэтому, если я и продолжаю поддерживать свою фигуру в хорошей форме и время от времени налегаю на упражнения и тренинг, то делаю это уже, можно так выразиться, для себя, ну и еще из принципа. Заставляя себя и строя. Раз Бог мне это даровал, я обязана это хранить и поддерживать в нужной форме. Ну и конечно, я делаю это еще и с тайной надеждой, что когда-то это все-таки и ему пригодится.…
      Потом я еще читаю книги, размышляю, пишу…
      Часто я выезжаю в город.
      Иногда прохаживаясь по центральным улицам и роскошным старым переулкам со своей историей и традициями, насышенностью культурой, по малым переулкам в центре. Я люблю Москву. Москва всегда Москва. И радует, что деньги в ней все же значат еще не все. Как бы на первый взгляд заявление это нелепым и смешным теперь не показалось. Она все так же продолжает оставаться в какой-то мере бескорыстной и чистой. Подобное только в Москве вообще еще и сохранилось. В мегаполисах такого нигде уже нет. Это сохранилось опять же в каких-то тихих улочках, вокруг маленьких церквушек, у старых парков, в запущенных двориках. Насколько это хорошо, я не буду сейчас судить, но главное, что это есть. Это ее лицо и особенность, в этих переулках и люди совсем другие живут.
      Я люблю ауру православия, задавленную хищным зверем современной цивилизации, ауру старой Москвы, есть в старом городе такая аура, которая всегда была чужда шума и суеты. Я люблю скрипку. Я люблю фортепиано. Чтобы послушать иной раз скрипичный концерт, я выезжаю в центр. Москва сейчас стала опять очень насыщена в области культуры. И пусть не в той степени, как раньше, но она продолжает оставаться подвижнической и в сфере искусства.
      Блаженное состояние, и длиться оно может достаточно долго.

      Но на этот раз я приехала в Москву не для расслабления.
      Рената меня вызвонила, как только я заявилась домой.
      - «Любимая, - оставила она мне сообщение на автоответчике. , - кроме тебя, просто не на кого больше положиться. Суть вопроса в том, что я затеяла теледебаты на третьем канале и увязла по самое горло. И конечно же, с одной стороны предполагаются одни оголтелые патриоты, а с другой одни субтильные личности, ну ты их знаешь, как всегда. Передача будет делаться в четверг. Если ты не поможешь мне, я останусь одна на одни с ними и, мужланы победят…»
      «Приезжай, - добавила она, когда я позвонила ей по телефону. - Я тебе дам сценарий и список участников».

2

      С ренатой мы старые и единственные друг для друга подруги. Со времен нашей совместной университетской молодости, когда мы только встретились и поняли, что наши точки зрения на мир так близки, как ни с кем больше в мире, до такой степени, что мы, пожалуй, только и есть на свете такие одинаковые, больше никого не найти, - у меня более близкого человека не было. Занимая с ней одну комнату в общежитии, мы говорил ночи на пролет и сполна испили сладости первой, что значит и единственной в жизни, человеческой дружбы. И это время наших отношений, пожалуй, были самыми счастливыми годами наших жизней. И пусть мы со временем разошлись в путях, она со временем поддалась искушению, ушла в в мир, и сейчас, конечно же, тщетно пытается в нем что-то сделать. Тем не менее, дружны мы остаемся все равно. Может, не так пылко как в ранней юности, но памяти нашей дружбы мы никогда не изменяем и разделяем победы и поражения друг друга как прежде. Многократно она меня вызволяла из трудных ситуаций, многократно приходила ей на помощь и я. Наше общее прошлое мы никогда не омрачали.

      Рената меня представила. Член Союза писателей России. Автор многочисленных социологических статей в научных журналах, внештатный сотрудник отдела критики газеты «Литературное обозрение», автор ряда пьес и романа «Красотка».
      Я лишь улыбнулась.
     - Свободный художник, - добавила она. Так она всегда заявляет. - Свободный по жизни и по судьбе...
      Я поклонилась.
     В студии были представлены две силы, с одной стороны, в основном, военными и людьми, прошедшими Афганистан и Чечню, это были патриоты, а с другой стороны были одни лишь, считай, женщины из комитета солдатских матерей. Ультрапатриоты с одной стороны, защищающие институты государства, общественные ценности, а с другой матери, не желающие отпускать своих детей в армию и защитницы дезертиров, которые если и выступали, то несли полную чушь. Проигрышная ситуация. В диспуте участвовали два депутата, один с патриотической точкой зрения, главный демагог нашего депутатского корпуса, который, надо отдать ему должное, когда в моду вошли политики, первый лучше всех усвоил, что политик - это, прежде всего артист, грубо говоря, клоун, и тем он признаннее, чем характернее исполняет взятую и понравившуюся аудитории роль. Сейчас он был патриотом. И уже который год толкал заведомо несбыточные проекты, потрясая воображение населения. А второй депутат, его дуэлянт, особо слабое звено, наша вечная девица уже пожилого возраста, вечная диссидентка и романтическая натура, романтически влюбленная во все американское, с проамериканскими замашками, вполне искренняя, хотя и карикатурная до мозга костей в своей наивности и восторженности, пародийная личность, в чем-то даже дура, и она-то и должна была противостоять произволу государства. Явно слабое звено. Наш демагог даже не особенно витийствовал, сидя напротив нашей искренней дуры. Поскольку было видно, что она слаба, ему это было неинтересно. Он пару раз поддел ее, один раз высмеял ее пять лет лагеря за диссидентство, сказав, что этого у нее в жизни и не было, что она просто провела время на картошке, а что касается политики, то просто книг начиталась, но вскоре, он замолчал намертво, ибо ему было со слабым и неагрессивным противником скучно. Он успокоился, оставив старую деву на съеденье залу. А зал щетинился, как мог.
      - Патовая ситуация, шепнула Рената, будет полная белиберда, к бабке ходить не надо…
      А искренняя, тем временем, продолжала говорить.
      - Надо было уйти и оставитьЧечню в покое.
      - Вот бы обрадовались в Соединенных штатах, – слышались возгласы из зала. - Как бы вы, пятая колонна, им помогли. Этим бы вы честно отработали их деньги.
      - Пропуская ваши оскорбления по поводу денег, я подчеркиваю, что в данном случае я всегда отстаивала интересы только чеченцев. Я считаю, что чеченцев надо простить.
      - И оставить продолжать безнаказанно совершать теракты.
      - Не надо было вводить туда войска, - говорила старая девушка. - Наша партия предлагала в свое время свое решение чеченской проблемы. Надо безоговорочно вывести из Чечни войска и начать диалог с чеченским народом. Даже сейчас дать им фору, выказать пример.
      - Такое мы уже проходили. Мы показывали пример. После чего чеченцы стали похищать наших людей и использовать их как рабов или как заложников. Зарабатывать на них деньги. Вы хотите, чтобы они делали подобное и дальше?
      - Вы говорите чеченцы, но это делал не весь народ.
     - Но вы не можете отрицать, что это было? И что чеченский народ, чеченское правительство не могли этому противостоять, или не хотели. Как не могли прекратить авизовую интервенцию и разгул криминала, вылазки их боевиков на нашу территорию.
      - Но для пресечения этого не требовалось вводить туда войска.
      - Это уже набило оскомину, может быть, и не требовалось. А может быть, требовалось ввести по-другому. Не так бездарно, как делало наше руководство. Но не делать ничего – это тоже гибель, ждать, как защищенные суверенитетом террористы будут разрушать нашу страну?
      - Нашу страну разрушаем сами мы. Мы виноваты перед чеченским народом всей своей историей. Чтобы судить других, надо прежде познать самих себя.
      - Мы лично здесь сидящие ни в чем не виноваты перед чеченским народом. И если они пострадали в свое время от того режима, то от крутости той власти страдали и все остальные нации, и русские в том числе.
      - Но чеченцы более всех. Их лишили родины.
      - Как таковой родины были лишены все. А уж русский народ в первую очередь, над ним как раз, прежде всего и производили все эксперименты.
      - Но русский народ хотя бы не депортировали, как чеченцев, у них была своя земля.
      - Мы будем выяснять вопрос кто из нищих кому должен? Кто больше пострадал? А потом депортация тоже была проведена не без причины, может, имеет смысл рассмотреть и этот вопрос?..
      - Это вообще уже безнравственно
     - Ну конечно, безнравственно. Нравственно, когда чеченцы сотрудничают с гитлеровской Германией, нравственно, когда отстреливают наших парней. Когда наших парнишек содержат в ямах и ждут выкупа, убивают и вешают. Наши виноваты всегда и во всем. Виноваты в том, что их травят паленой водкой, произведенной на Кавказе. Обрабатывают наркотическими интервенциями. Виноваты, что их развращают порнографией и отсутствием воспитания патриотизма. Нелюбовью к своей стране, переписыванием истории, где теперь значится, что победу над фашизмом одержал не Советский Союз, а ваши Соединенные штаты. В такой обстановке очень нравственно встать на колени, попросить у всех прощения и всех простить.
      - Но уважаемый коллега, я думаю, что никому никогда не мешает встать лишни раз на колени. По христианки. Это дает хороший пример.
      Тут зал уже взъерепенился.
      - Да знаете, - очень пылко возразил какой-то наш отмеченный научной степенью патриот, - нам уж лучше вас поставить на колени.
      И в своей запальчивости этот выпад выглядел уже вульгарно.
      На что срочно пришлось отреагировать Ренате.
      - Стыдно, - сказал она, - вы кандидат исторических наук, и на глазах многомиллионной аудитории оскорбляете женщину... Пусть это у нас дуэль, но есть какая – то мера в отстаивании своих принципов.
      Я лишаю вас в этой передаче слова.
      И тут я поняла, что пришло мое время. Я подала Ренате знак, и она предоставила мне микрофон.
      - Господин историк, - начала я, - позвольте ответить вместо оскорбленной вами женщины мне, потому что, полагаю, сама она, как надо, ответить не сможет. Что же касается меня, то мне встать на колени, это едва не самое привычное занятие в жизни, - я откинула волосы со лба и села прямее. От чего бедный патриот сразу опустил глаза. Я уже заметила, как все эти смелые воинственные люди больше всего на свете боятся женщину. Может быть, они и воюют-то исключительно для того, чтобы доказать себе самим, что они не трусы, что они тоже в чем-то могут быть отчаянны. Но самый главный страх представляем для них мы. Конечно, проще быть смелым с пожилой старой девушкой, гораздо труднее сказать нечто подобное молодой женщине, которую ты еще по извечному закону природы уже изначально и бессознательно хочешь. Я еще боле усугубила ситуацию:
      - Вижу по вашему выражению лица, вы осознали, что для меня ваши слова являются слабой угрозой. - Он даже покраснел. – Поэтому я позволю себе еще несколько слов в вашу сторону. Я тоже, знаете ли, слабая патриотка. И знаете, что я вам скажу… Я тут как-то читала в одной вашей патриотической газете интервью, которое взял один тоже из ваших передовых патриотов журналист у лидера чеченского освободительного движения Завгаева, в свое время как бы специально слетав для этого в Лондон, где этот Завгаев скрывался от нашего суда, за что автор, помнится, сполна получил от наших спецслужб за контакт со скрывающимся от нашего правосудия преступником. Так вот меня в его интервью потрясло следующее… Не его показная смелость, с которой на глазах у множества людей, пошел на риск общения с преступником, а потом еще не преминул сказать, что ему спецслужбы угрожали. А то, что, разговаривая, они, оба патриоты, один русский, другой чеченский, беседуя лицом к лицу в своем совершенно искреннем и непримиримом враждебном тоне, во взаимных обвинениях друг друга, еще в самом начале своей беседы оба, синхронно, дружно пришили к одному и тому же выводу, что когда начиналась Чеченская война, было очевидно и для той и другой стороны, и для нас и для чеченцев, что кто-то очень хочет, чтобы эта война состоялась. Оба заявили, что была какая-то третья сила, себя не обозначавшая, но которая и спровоцировала эту войну. Это меня крайне заинтриговало, поразило даже, заставило с жадностью вчитываться дальше, заставило предположить, что они, эти два патриота, если не найдут общими усилиями эту третью силу, о которой мы все подозреваем, но никак не можем найти ее след, то хотя бы укажут правильный путь, направление, дадут ориентир, прольют нам свет на эту тайну. А кому, как ни им, действующим воякам, близким к войне, еще и видеть это. Но к совершеннейшему моему недоумению, разочарованию, сделав в самом начале своего разговора такое важное заявление, такой мощный посыл, зачин, важнейший вывод, они тотчас забыли его, закрыли эту тему, и начали, как всегда, что называется, «мочить» друг друга, стали собирать мелкие обиды и говорить о своих патриотических вещах , о каких-то спорных вопросах, кто первый начал, кто больше нанес обид и смертей, кто больше пассионарий и так далее, совершенно снизив пафос рассуждений и начав разговор совсем уж о несуразном. О том, кто больше бяка. И, в конце концов, скатились на мелкие оскорбления и сплетни. Понимать, что тебя воевать кто-то заставил, иметь, разумеется, этого кого-то невидимого врагом и за невозможностью найти его, считать врагами друг друга. То есть делать как раз то, что этот кто-то, их общий враг, в своих интересах и добивался. Согласитесь, полный абсурд! Но вот так это и было! И так в основном поступают всегда все патриоты по всему миру.
      - Если уж на то пошло, на свете не осталось уже ни одной святой вещи, кроме патриотизма, - провозгласил из зала лозунг очередной военный оппонент. – Вы сами должны признать, ничего не осталось. Это единственное уже, за что можно ухватиться. Вы, критикующие патриотизм, более высокого ничего представить не можете. Для настоящих людей уважителен патриот любой страны.
      - Патриоты всех стран, объединяйтесь, - обратилась я к митингующему. – Это красивое заявление. И все бы хорошо, если бы вами, патриотами, не было очень легко манипулировать. Ведь у вас при слове «патриотизм» сразу включается первая сигнальная система. Если до этого вы как-то еще рассуждаете, то после этого слова уже нет. Это слово действует на вас как красная тряпка на быка. Как ключевое слово для зомби, как код для робота, в вас сразу перестает присутствовать сознание, и вы готовы на все, и вам уже не важны ни мирные жители, ни жертвы, ни дети, ни культура, ни истина, наконец, ни цель вашей войны, вами обуревают только патриотические чувства, и вы в совершенстве выполняете заказ, предъявленный вам вашими хозяевами.
      - Какими хозяевами? –
      - Которые вами манипулируют. В том–то и дело, что вы не знаете даже их, а хуже того, и не хотите знать. Вам выяснять это не интересно. Это отвлекает вас от ваших патриотических ценностей. Воевать-то и защищать патриотические ценности гораздо проще, чем думать, для этого всего-то надо подключиться к коллективному бессознательному. Вас дергают за ниточки, а вы это называете сознательным патриотическим выбором …
      В общем, нашу с Ренатой позицию я обозначила.
     - Мужланы не победили, - сказала на ухо мне обрадованная Рената. И после окончания работы в студии мы пошли в бар.

     - Как давно я тебя не видела, - сказала она, и мы поцеловались. – Без тебя такая тоска.
      - Я тебя тоже люблю. Во сне ты ко мне приходишь чаще других …
      - Я иногда думаю, что все время, какое мы проживаем раздельно и не встречаемся, это какая-то глупость, какое-то недоразумение. Вот люди находят друг друга, и не понимают, что, может быть, это единственное главное, что послала им жизнь. А они занимают себя суетой, какими-то планами, строят прожекты, мало ценят то, что им дано.
      - Устраивают дебаты по чеченскому вопросу.
      - Не язви. Я понимаю, что для тебя это все малосерьезно. Но ведь что-то делать надо. Ты вот хорошо сегодня поставила их историка на место. Ведь какая-то польза все же от этого есть.
      - Реник, полно. Ты думаешь, все это имеет значение?
      - Откровенно сказать, конечно же, нет. Но ты меня так выручила. Будем считать, что мы все же принесли пользу. Ведь, правда?.. Я тебя прошу согласиться. Я не буду спорить с тобой. Я понимаю, что ты все это считаешь бессмысленным… И ты права. Но не сбивай меня с пути, я же стараюсь…
      - А может, ты тоже хотела бы попробовать? - Вдруг сменила она тему.
      - Реник, не хитри, я ведь тебя не уговариваю уйти от них.
      - Я понимаю. Но ведь иногда думаешь, вдруг ты…, и потом что-то удается все же сделать… и бывает иногда так интересно.
      - Это я могу допустить.
      - И ведь кто-то должен. Ведь нельзя все отдавать им на откуп. Сегодня вот была пусть маленькая, игрушечная, но победа. Пусть даже для самоудовлетворения. Согласись.
      - Может когда-нибудь, когда выйду замуж, и мне надо будет кормить двух детей, я и соглашусь с тобой. Особенно, когда придется помогать делать карьеру своему мужу.
      - Ох, не трогай больное место. Ты думаешь, я все забыла? Это как заткнуть уши ватой и закрыть глаза. Но ведь все равно снаружи-то это все есть… От этого не уйдешь… Просто стараешься не вспоминать и не думать…
      - Ты ходишь в церковь?
      - Как тебе сказать… мне это не помогает.
      - Мне тоже. Но все же ходишь?
      - Можно сказать, почти не хожу.
      - А сны?
      - Ты знаешь, это у меня притормозилось с материнством. Одно время мне было не до того. Сейчас стало проявляться чаще…
     - И я почти не хожу в церковь, и мне это тоже почти не помогает, понимаю. Но под утро иногда вижу сны… Они хорошо, утренние, запоминаются. Ладно, что говорить… Расскажи лучше про своих малышек.
      - Старшая пойдет в школу. Приходи к нам завтра на обед….
      - Конечно. Впрочем, лучше бы мне не ходить. Опять злиться и спорить. Видеть Константина..
      - Ты меня стараешься задеть. Я не обижусь.
      - Считай, что это ревность.
      - Да ладно тебе, приходи все равно. Надя тебе сделает пирог.
      - Куда я денусь, конечно, приду.

      У нас с Ренатой за наше совместное существование было много чего общего в жизни. В университетские годы, когда она не была обременена двумя малышками, а я не была столь перегружена рефлексией, у нас было много затей, много планов, много вещей, которые касались поисков смысла жизни. И я не договорила, когда рассказывала о сексе, у нас с ней был всякий опыт, это мы тоже познавали сообща, с одними и теми же мужчинами, и с несколькими мужчинами в одно и то же время, с целой группой мужчин, всеми юношами в своей университетской группе, и прости Боже, чего только не было за весь наш путь поисков. И ведь не скажешь, что все это так уж плохо, что это, скажем, только свальный грех. Что это только животное, совершенно низкое, постыдное, все гораздо сложнее.… Ведь может и на самом деле любовь к телу переходить на уровень обожествления красоты, а красота полового акта на уровень вечных категорий. И видеть себя в группе с большим количеством юношей, с которыми ты находишься в близких отношениях, и наблюдать, какая у вас всех общность, а нежность, которая витает над всеми, а та неразрывная связь, которая устанавливается только от близости отношений, как в до боли родной семье, в родной студенческой группе! А если я еще даю волю своей памяти и фантазии, и представляю, что я, например, между двумя юношами и один обнимает меня спереди, а другой сзади, и я чувствую их обоих в себе, а их ласки и поцелуи по всему моему телу, и от одного малейшего движения одного из нас сладостная умопомрачительная истома пронзает всех троих, или, там, четверых, в живот последнего из которых я упираюсь лбом, а во рту ощущаю ту полноту, какая сродни только полному умиротворяющему насыщению – когда я так фантазирую, я пламенею сразу, так это упоительно, так умопомрачительно, так захватывающе, что судорога прокатывается у меня по животу и кажется, ничего не может быть на свете еще сильнее.
      Но зачем, зачем такая радость дана от этого человеку? И если это так хорошо, почему мы стараемся всей человеческой культурой сказать, что это плохо?..

3

      Хотя я прекрасно знаю, почему плохо.
      Потому что иначе не познать другое…
     Поэтому-то я теперь и не даю своей фантазии воли. Раз уж я выбрала другой путь. Фантазию я себе запретила.
     Чтобы познать другую сторону, надо себе запретить первую. Иначе ни до чего не добраться. Абсолютно все религии, любая эзотерическая наука об этом толкует. Все они накладывают на секс либо ограничения, либо вообще табу. Потому что половая энергия - это основа основ. Это вверенная нам священная чаша Грааля. Которая должна быть подконтрольна. Она может быть единственное, что мы в себе священного носим. Она представляет великую ценность, за использование которой борются разные таинственные эзотерические школы и религиозные конфессии...
      Мы, люди двадцать первого века, наученные относительностью религиозных истин, как и всех истин вообще, понимаем, что восприятие религиозных теорий условно. Познание их, радость от узнавания – о чем так долго думала в жизни, искала, и вдруг - вот оно! Дается тебе как откровение!.. – все обусловлено и является, скорее, не откровением на самом деле, а всего лишь узнаванием той культуры, или даже, скорее, того языка, с которым ты еще в детстве начинаешь воспринимать мир. И без которого уже мир не мыслишь. Я всегда считала, что язык Пушкина, которым мы упиваемся во взрослом возрасте и который, как сто и двести лет назад доставляет нам радость своей точностью и поэтичностью, совершенством в изложении всех нам известных явлений в мире, радует и умиляет нас не столько открытиями и мастерством в употреблении этих точных слов в его стихах и прозе, а радует эффектом узнавания! Просто узнавания того, что мы в детстве уже получили, вот что, скорее всего! - потому что мир и язык Пушкина, когда-то ставший литературным языком и основной для нашей словесности, мы и начали изучать в детстве, всосали с молоком матери, со всеми рассказанными ею сказками, со всеми оборотами, взятыми из жизни, выражениями, формами мысли, логическими фигурами, истинами, наконец, потому что другого, чем Пушкинский, у нас языка уже нет. Пушкин наш теперешний язык и создал, и мы приняли его, посчитав создателя этого языка самым великим и вполне заслуженно родоначальником русского языка вообще. И теперь мы не можем не восхититься, узнав во взрослом возрасте свой же язык, какому научились во младенчестве, и какой звучал в устах взрослых, когда мы его не воспринимали и не понимали, но запомнили, будучи еще в пеленках, в абсолютном еще отсутствии языка, когда мы были еще чисты до абсурда, как чистая доска, на которую и записались первые в жизни Пушкинские слова и звуки.
      Точно так же и религиозные мысли нам заданы культурой, той культурой, в которой мы родились и воспитаны, даже не читая религиозных текстов, не обучаясь богословию и не исповедуя православие, буддизм, конфуцианство и прочее, не проходя в детстве в школе священных текстов, мы все равно в жизни приходим к одним и тем же истинам, читая всего лишь светских писателей, смотря кино, да просто слушая разговоры людей, потому что все это тоже пронизано религиозной культурой, как и речи соседей по дому, слова сверстников по детскому саду, родителей и родных, и вот вдруг после прочтения философско-религиозного текста во взрослом возрасте мы вдруг воспринимаем прочитанное как некое откровение, как абсолютную идею, как озарение, как открытие, как долгожданную правду и считаем, что во взрослом возрасте приходим к Богу. Да в нашей культуре лишь к нему все и могут прийти! К нему лишь и идут. Существует лишь одна единственная тропа, других троп, благодаря культуре, в которой мы воспитывались, во всечеловеческой нашей культуре, просто нет. При чтении священных текстов, в нас срабатывает в нас же заложенные мины замедленного действия, активируется уже заложенная в младенчестве в нас программа. Нечто, внедренное в нас всем историческим прошлым, на уровне генов даже. Мы зомбированы. Мы зомбированы своей природой, запрограммированы с пеленок. Даже междометия, половицы и поговорки все формируют в нас нужное религиозное мировоззрение на уровне инграмм. Все эти «О, Господи!», «О, Боже мой!» «Божественное состояние», «Божественный свет», «Божественная любовь», «Божественное ощущение»… И иногда, кажется, бессмысленно объяснять религиозные истины разумением, находиться в поиске их, это игра в том же объеме языка, разумение и рассудочное объяснение это не сторонний взгляд, не объективное подтверждение, не открытие с помощью философии или богословия, не откровение, к которому ты шел всю жизнь, это те же компьютерные связи, для включения которых, главное выйти на нужную кнопку. И в нас все включается, срабатывает без нашей воли непроизвольно.
      Все «истины» когда-то были внесены в язык и культуру со стороны, понятием, символом, словом, а совсем не мы пришли к истинам своим сознанием. Но все же они когда–то были внесены! Так кем, и главное, зачем, да и правильно ли? На пользу ли? Во все языки всех стран, в каждой язык свои истины – но, как правило, общие для всего человечества, и только ждут своего часа, чтобы сработать. Что же было внедрено в наши языки несколько тысячелетий назад? Что же это все-таки, вот в чем загадка. Вот где тайна! Оправдана ли эта несвобода?.. И хорошо ли это? В той бесконечности, в какой мы живем, эти истины такая малость, неужели могут несколько слов фраз, текстов покрывать и объяснять всю бесконечность вселенных? Все безмерное и безграничное мироздание? Сначала было слово! В том–то и суть. Может оно покрывать все вселенную? Может ли слово-код «Бог» и «любовь», содержащееся во всех религиях, объяснить всю многогранность бытия? Объективно это не проверить, мы варимся в своем соку, в кусочке своего мира, оговоренного нашим языком, а что там, в бесконечности, там, где истинно непостижимый Бог, не ведаем. А действительно ли есть Бог, что это такое Бог? Как это проверить? И кто нам все это нашептал?..
      Тем не менее, ведь только когда я испытываю любовь и совершаю бескорыстный поступок, я познаю счастье. Истинное счастье. И я познаю истинность этого на чувственном уровне. И это идет не от языка, не от сознания, а сквозь чувства. Через употребление самой главной врученной нам в руки энергии, через сублимацию ее. Как и: «и познал я, что все суета сует. И радость только от добрых дел» и что «Бог это есть любовь». И никаким рассудком я не сподвигну себя любить самого пропащего моего ближнего. Не разумом, не религиозным прозрением, ни философией, только на уровне чувства я могу сделать это. Тут язык не требуется.
      Что есть это тогда?..

4


      В субботу я была у Ренаты на обеде. Дом их находится на Минском шоссе.
      Константин за то время, что я не была у них, сделал огромные усовершенствования в постройке. У них появились два гаража, оранжерея, зимний сад, бассейн. Во дворе ландшафтный дизайн, сад камней. Дом превратился в настоящий новобуржуазный коттедж в евростиле.
      Еще у него была библиотека.
      - Ты читаешь «Четьи-минеи»? – спросила я.
      - Я читаю все, что мне интересно.
      - И ты после этого можешь продолжать так дальше жить?
      Мы сидели со всем их семейством за столом в зале и доедали десерт, которым их девчоночки, как ни старались, все же перемазали свои мордашки.
      - Живу, как видишь.
      - Ты веришь в Бога?
      Я считаю вопрос веры досужим. Я практик. Бог полезен. Если его нет, Его надо было выдумать. А читать я умею, закончил все же университет, если тебе не изменяет память.
      - То есть тебя интересует исключительно практическая сторона вопроса - поневоле вспомнишь, что ты ведь заканчивал факультет философии и права.
      - Вы все живете в материальном мире и в правовом поле, но хотите быть выше, хотите этого не признавать.
      - Ну, ладно, хорошо, хорошо, но скажи, ты полагаешь, что вот это все, ради чего стоит жить?.. – спросила я, делая жест рукой вокруг и обводя глазами стены.
      - Тебе кажется, все это так плохо? – он не уточнил и не переспросил, что именно я имела в виду, и даже не посмотрел туда, куда я показывала, но, разумеется, понял.
      - Да, конечно же, нет. Но неужели тебе был дан талант и ты его полжизни обтачивал, что-то свершал, достигал, и все только для этого?..
      - Глаша, ваши допросы так утомительны, - он посмотрел на Ренату и передал ей заварку, - особенно если подвергаться им семь раз в неделю. – Он забрал заварник обратно и улыбнулся мне. - Ты можешь предложить что-то другое?
      - Не могу.
      - Что ты тогда?
      - Потому я и спрашиваю, стоит из-за этого жить?
      Константин промолчал.
      - Как-то скучно ведь, - добавила я.- Мало, по крайней мере.… И потом, ты уверен, что в подобной обстановке ты можешь правильно воспитать детей?
      - Ну, разговор, я так полагаю, пошел серьезный. Сразу хочу сказать, оставь в покое детей. И причем тут дети?
      - Ведь очень важно, в какой атмосфере дети живут.
      - А атмосфера надо полагать плохая? Атмосфера мерзопакасная, я так понимаю. Да наши дети будут учиться в лучших университетах мира.
      - Не сомневаюсь. Но помнишь, как ты напрягался, учась сам, ты хочешь их этого лишить?
      - Так, как я учился, мои дети учиться не будут. Хватит.
      - А разве было плохо? Кстати, наше образование было не самым плохим в мире, как выясняется. Мало того, как выясняется, самым лучшим. А потом, разве ты не помнишь, как тебе было хорошо?
      - Мне было хорошо?
      - Да. Твои победы, твое счастье, твои прозрения, обретения…
     - Наши дети должны жить лучше нас, без наших трудностей, у них должно быть все.
     - Это мы уже все проходили. Это надо просто включить своих детей, как тумблер у телевизора в ваш сумасшедший, созданный вашей мужской самостью мир, где и к нам, женщинам, вы относитесь чисто практически, как к средству, не задумываться и исповедовать принципы только успеха и благополучия.
      - Аглая, ты хочешь мне дать совет?
      - Нет у меня никакого совета.
      - Тогда прошу тебя, не мечи бисер перед свиньями. Это всегда тебе обойдется дороже….
      Как бы там ни было, перед моим уходом, Женечка с Надюшкой надолго повисли у меня на шее.

      Человечество в тупике, о смысле никто не думает, Бога никто не ищет. Ресурсы на земле кончаются. Экология катастрофическая. О природе никто не задумывается. Рожают все меньше. «Смерть Запада». Вырождение человечества. Наркотики, алкоголизм. Реклама исключительно красивого образа жизни. Никто ничего не может запретить, ни отрегулировать, потому что свобода…
      Но есть мир, где думают о детях, где многое не положено. Где люди, имея власть без меры, денег – без счета, многое не позволяют себе делать, много и не имеют права делать. Где нет свободы, где подчиняются родителям беспрекословно, где блюдутся браки, где никогда не выходят замуж просто так по одной лишь влюбленности или влечению, где не приветствуется секс только для удовольствия, где не смотрят телевизор, не танцуют в барах вокруг пилона, не играют в компьютерные игры, где соблюдается целомудрие и к браку готовят как к таинству, как в домостроевские времена, где очень сложны разводы, где не употребляют табак и не балуются марихуаной, где не ходят в обычные университеты, где не покупается все то, что написано в рекламных проспектах, и никто не изображает из себя хиппиобразных шалопаев, и, с другой стороны, не воображают себя сверхцивилизованными от обладания самыми современным моделями бытовой техники, и фантастическими, как из фильмов о будущем, каких еще ни у кого нет, средствами передвижения, не заносятся, не чванятся, дети их работают на заправочных станциях и протирают стекла в автомобилях, чтобы заработать себе на пустяки и для того чтобы познать жизнь, как будто они и не являются самыми богатыми и самыми властными людьми на свете…


ЧАСТЬ ВТОРАЯ
Глава первая
1

      - Смотреть на красоту, ничего не предпринимая очень болезненно, хочется кусать пальцы,- повторил Клейст еще раз, когда мы уже доедали омаров. – Как на пейзаж – это слишком. Тем более, что в феврале пейзаж отменно скучен…
      Кельнер подошел и налил нам вина.
     - Шабли, 1982 года, - сказал Клейст, подержав бутылку на ладони. - Гран Крю. Единственное в мире, что доставляет тихое спокойное удовольствие, это хорошее вино. Не находите?..
      - Пожалуй, я оставлю решать этот вопрос вам.
     Он посмотрел на меня долгим взглядом. И что удивительно, взгляд его еще час назад, когда он, сняв с меня жакет, провожал при входе в зал мою фигуру глазами, достаточно легкомысленный и игривый, что я даже позволила себе вольность пораскачиваться на каблуках, а потом, сидя уже за столиком, сказать эту фразу насчет пейзажа, неожиданно стал проницателен и даже мудр. В нем произошла какая-то разительная перемена.
      - Вы, русские, научились превращать неудовлетворенность в удовольствие. Поэтому сложно определить ваш вкус. Это единственная нация, которая живет не по правилам. Вы непрогнозируемы и произошли от того племени, с которым мы боремся всю свою жизнь.
      - Господин Клейст, вы меня пугаете. У меня даже мурашки пробежали по спине. Как-то неожиданно. И интересно, какое же это племя вы имеете в виду и кто такие вы?
      - О первом пусть вам скажут историки. Они вам с три короба наврут про старину. Это их хлеб. Они очень серьезно изображают из себя людей, которые на самом деле начинают что-то знать в прошлых эпохах, расшифровав несколько древних текстов. Вечно носящиеся со своими выкопанными из земли черепками и кисточками. Искренне верящие в то, что на самом деле что-то истинное знают. А второе… – а второе – все историческое время на земле жизнь людей, существование стран и континентов, развитие, так называемых, общественных формаций определялось и определяется не изучаемыми в школе историческими законами, которых и нет. Странами и континентами, их развитием и общественными формациями, укладом жизни, всей историей человечества на земле уже много тысячелетий управляют люди. Конкретные люди.
      - Жизнь обществ, смена формаций и укладов жизни, происхождение видов из развития простейшей клетки, теория диалектики и причинно-следственная связь и принцип закономерности не верны? – спросила я.
      - Блеф чистейшей воды.
      - Вы хотите сказать, что вы из числа этих людей, которые заменяют эту закономерность?
      - Да, именно так и хочу сказать.
      - Невозможно.
     - Мало похоже? Вы имеете в виду: коммерция, мелкое производство с этими дурацким ширпотребом? Как вам сказать, нам иногда разрешается пошалить. Завтра я уйду из фирмы, и это ни на чем не отразится, никто этого не заметит. Надо набираться опыта, чтобы знать жизнь. Чтобы жить среди людей. Все это в достаточной мере любопытно.
      - Но кто вы?
      - Своего настоящего имения вам, конечно, не назову. Хотя это семейство вы знаете, оно знакомо всем.
      - Какое?
      - Наряду с теми несколькими семьями. Несколько семейств. Да вы о них слышали. Есть озвученные для мира двенадцать семей, которые осуществляют управление банковской отраслью в мире, средствами массовой информации, образованием и дозированием знаний, распространяющимися в мире. Сейчас уже можно сказать, разросшихся семейственных кланов, которые всегда организовывали жизнь на земле. Со времен так называемого в Библии всемирного потопа, а лучше сказать и до него, всю человеческую историю земли. Во всех странах всегда были правители и жрецы. И это только считается, что правили они. За жрецами всегда стоял еще кто-то. Вот это и были те люди.
      - Эзотерика?
      - Это составная часть нашего дела.
      - Инопланетяне?
      - Вот это я не скажу. Об этом у нас не принято распространяться. Да это и останется вами непонятным. Но разве инопланетяне Морганы, Рокфеллеры, Ротшильды, Оппенгеймеры?..
      - Тогда евреи?
      - Да, это сейчас модно так считать. Особенно у вас в стране. Что евреи правят миром. Для нас это даже удобно. Этот народ поставляет очень ценных деловых людей. И является очень хорошим щитом, который всегда нас выручает. Но у нас нет нации. У нас есть каста.
      - Избранных?
      - Да, если хотите, так.
      - Но это же и есть евреи. Об этом мы уже наслышаны.
      - То, что евреи избранный народ, внушил им Моисей. Это тоже делалось не без смысла. По плану, кстати. Но если рассуждать по большому счету, то избранные те, кто не афишируются. Избранные не они.
      - А вы.
      - Да, если по-настоящему, избранные это мы. И это говорится не из чувства превосходства, самодовольства или гордости от своей избранности. Кто-то ведь должен управлять миром. И эта каста поддерживает сама себя. Она хранит традиции, опыт, мудрость, герметические знания. В ней проводится разумный отбор, селекция людей. А без этих традиций и самонаблюдения, без дисциплины, без контроля и руководства, без них ошалелые толпы народов давно бы сожрали друг друга.
      - Масоны?
      - Масоны, розенкрейцеры, пифагорейцы, ветхий и новый заветы, Конфуций, Будда – это все будет правильно, но это только слова для мира. Мы же не обозначаем себя никак. Мы только правим.
      - Давос, Кентерберийские встречи?
      - Это опять лишь не самый главный инструмент…
      - И вам не страшно заявлять о своей принадлежности к этим людям мне? Не страшно вам спускаться на землю?- спросила я.
      - Меня ведь никто не знает по настоящему имени. И то, что я вам открываюсь, вполне безопасно. Всегда можно посчитать за бред. Ведь и вы мне не особо верите. Мы всегда пользовались этим.
      - Я всегда думала, что управление это работа государственных органов. Серьезная работа, скажем, Пентагон, КГБ, Президент США, одни противостоят другим, Евросоюз, третий мир, Европа, сборища антиглобалистов, борьба одних с другими, министры, главы кабинетов, парламенты, спецслужбы, раньше цари, короли…
      - Эти лишь управляют своими народами.
      - А вы?
      - Мы управляем всеми. Мы определяем стратегическую жизнь на земле. Наша задача в этом. И для того мы создаем такие ситуации, что правители и президенты вынуждены делать так, как нам нужно.
      - То есть все, что они делают, делается по вашему приказу?
      - Нет, без всяких распоряжений и личных контактов. Есть другой способ управления, упреждающий, то есть моделируется такая обстановка в мире или регионе, благодаря совершенно мелким и даже, казалось бы, ничтожным, но спровоцированным нами событиям: утечкой какой-нибудь секретной информации, публикациями в газетах, провокациями на границах, что региональное правительство и не может поступить иначе. С большой долей вероятности.
      - То есть процент вероятности существования ошибки все-таки присутствует?- поинтерсовалась я.
      - Ну а как же?
      - Не все действуют по вашей воле, могут быть и ошибки? Скажем кровопролитнейшие войны, теперешнее катастрофическое положение в экологии…
      - А вы не считаете, что и это тоже может быть смоделировано?
      - Как, войны, истребление людей? Это может быть запланировано?..
      - Это так страшно?
      - Хотя это же может отвечать вашей программе селекции. Так?
      - Дело в том, зачем нужно истребление людей. И смотря, каких людей. Вы ведь не анализировали, кто уцелевает в кровопролитнейших войнах. И потом, войны - один из способов управления миром.
      - Те есть разделяй и властвуй.
      - Да, и еще несколько приоритетов. Формирование руководящих аппаратов. Игра на низших страстях, управление массовой культурой, школьным образованием, развитием науки, научными достижениями, управление сознанием, все делается ради общей стратегической цели.
      - Мне особенно понравилось о развитии науки. Развитие науки, открытия законов - это тоже не идет произвольно, стихийно? И все эти Галилеи, Коперники…
      - Ну что вы. Все предусмотрено. Какую истину и когда внести в умы. Тем более, в теперешнем мире, когда наука требует огромных денежных вложений, управлять ею совсем легко. Все планируется.
      - Хорошо, нужны вам войны, но экологический кризис, порождение вашей спланированной теперешней науки, как вы такое управление могли допустить? Может быть, и в управлении ошибка? Это ошибка?
      - Разумеется, вектор ошибки присутствует всегда, но не в такой степени, чтобы утратилось главное направление.
      - Экологический кризис тоже спланирован?
      - Вполне.
      - Он же касается и лично вас. Одна жизнь на земле. Я думаю, вы не могли сами себе вредить. Все же согласитесь, ошибка?
      - Когда моделируется ситуация, четко определяется главная цель. У нас не ставится главной целью абстрактная гуманность.
      - Что-то чудовищное тогда. А как же человечество? Что, какой-нибудь апокалипсис? Но что тогда является главной целью?
      - Ну, это тоже из тех вещей, какие не обсуждаются. Они доступны только малому числу людей.
      - А вы?
      - Да.
      - Ничего не понимаю. Но зачем тогда ваше производство?
     - Перестаньте, я уже говорил, считайте, что производство только для того, чтобы встретиться с Вами.
      - Со мной?
      - Вы же сюда приехали. Надо было подготовить встречу.
      - Создать производство, чтобы встретиться со мной? Только для этого понастроить фабрик, заводов. Это что-то уже от Золушки.… И потом, это неправдоподобно. Клейст работает на рынке уже двадцать лет.
      - Не переоценивайте этот факт нашей встречи, устроить такое для нас мало стоит, вам трудно поверить в подобное, но это называется сдвиг, это из области процессов времени, и только для не использующих никаких практик и далеких от других форм сознания людей, это кажется непонятным, тут нет ничего из ряда вон выходящего. Повторяю, это рутинная работа, она совсем не говорит о мессианской исключительности именно вас. Мы обязаны отслеживать и отмечать всех бросающихся в глаза людей, создавать и искать подобные встречи.
      - Но зачем я вам? И чем я бросаюсь в глаза? Зачем вы мне все это говорите?
      - Вы красивы, и вы умны. И вы не топ-модель. Вы нам подходите.
      - В каком смысле?
      - Вы нам нужны.
      - Я вам нужна?
      - Да, нужны. Вы красивы. Красота это во многом тоже вещь эзотерическая. Мы во многом вырождаемся. Усечение генного потенциала. Мы заэлитизировались. Наши отцы-основатели заигрались в кастовость, в герметичность, забыв, что люди развиваются и интеллектуализируются, учатся, всеобщее образование, развивают и расширяют свое сознание, человек в своей природе интеллектуально растет. Суть – все отмеченные должны быть в касте. Нельзя сказать, что мы не следили за качеством своей породы. Мы всегда черпали поддержку в вашем этносе. Практически только у ваших людей, живущих в постоянном воздействии на вас более комфортных цивилизованных условий жизни, есть способность превращать неудовлетовроенность в удовольствие, в достижение. Мы, управляя, заигрываемся, при неизбежности выполнения своих команд, своей воли, теряем момент критичности и вот эту способность смирения. В то время как она-то одна из самых сильных сторон человека как вида на земле. Именно это его основной потенциал, растерянный всеми, кроме некоторых представителей вашего народа, с которым, кстати, нам всю историю приходилось бороться. Так уж сложилось исторически. Тут уже на самом деле исторически. Хотя погубить вас так и не удалось. С этим мы не могли совладать, погубить вас все чего-то недоставало, не получалось. Да это, наверное, и не надо было. Где мы тогда бы черпали сильную свежую кровь. Кто бы нам тогда поставлял сильное геройское потомство?
      - Как-то унизительно по отношению к моему народу.
      - Вы все равно будете наша. И тогда вам будет совершенно все равно, какого вы рода-племени. И потом, вы еще не знаете, кто ваш народ. Красота это вещь, повторяю, значительная, она говорит о многом.
      - Это тоже не поэтизм и имеет под собой какое-то серьезное обоснование? Материалистическое истолкование?
      - Имеет.
      - То есть красота присутствует, в чем же она, в чем вам видится она во мне конкретно?
      - Ваш стан.
      - Мой стан?
      - Да, ваши бедра.
      - Ну, знаете… Всего-то…
     - Вы знаете, это не так мало. Это одно из внешних доказательств того, чья в вас течет кровь.
      - Это уже целиком из области фантастики. Вариантов в мире столько, что не хватит компьютерных технологий. Истоков уже не найти.
      - Нет, всегда можно, проглядывает вполне определенная линия.
      - Вы меня специально интригуете? – опять спросила я.
      - Нимало. Обратите внимание, высокое крутое расположение бедер не так часто, в теперешнем вашем народе это представлено даже еще меньше, чем в европейских женщинах. У вас чаще опущенное расположение бедер. Тем более это усиливается при продвижении на восток. У азиаток, у монголоидов, расширение бедер идет даже книзу. У семиток плоский зад, этаким ящичком, на среднем востоке бедер вообще не наблюдается, по-настоящему высокие ягодицы и узкая тонкая талия у светлолицых представлены очень редко. Это неспроста. Посмотрите на бедра египетских жриц. Не на эти навязываемые вам изображения египетских фараонш и плоскозадой Нефиртити – хотя высокая шея это тоже хорошо – не эти царицы Савские с кривыми ногами, а на тех, которых и не изображали, которые случайно остались для потомков как безымянные статуэтки, посмотрите на них хотя бы в запасниках того же каирского национально-исторического музея. При взгляде сбоку отчетливо просматривается, вы увидите, что ягодицы у них вздернуты очень высоко. И такие же узкие талии были только на скульптурах богинь древней Индии. Греки опустили женский идеал: без талии и с вялыми ягодицами, я уже не говорю про европейский ренессанс. Тем не менее, крутые бедра – это в генах. Это неспроста. Недаром у мужчин они всегда вызывают неодолимое влечение, это у них заложено в ДНК, это тоска по ушедшему, в современном мужском сознании, в художественном воображении выкристаллизовался даже женский эталон, всякие Барби и фигурки из комиксов, где женские абрисы до такой степени крутобедрые, что таких и в действительности не может быть, нет, это только воспоминание, символ ушедшей женственности, ведь даже в средневековье женщины интуитивно пытались стянуть себе талии корсетом и одеться в крутобедрый кринолин. Идеал жил всегда. Можно иметь красивое лицо, но красивым лицо может быть действительно по-разному, все варианты красивого лица почти неисчерпаемы, по крайней мере, немыслимо велики. Это уже, во многом, действительно стихия природы, но женская фигура запрограммированна, абсолютизирована, типизирована до мелочей, до образца, до цифр, математически выверена, и идеал всегда был один. Крутые бедра – это кровь. Посмотрите, и вы поймете, откуда Вы. У Вас высокие бедра, и вы белая. Сейчас в большей степени именно негроидам свойственны крутые бедра, потому что именно в них с упадком Египта растворился ваш настоящий народ.
      - Какой народ? Это же невозможно… Фантастика.
      - То есть не из учебников, вы хотите сказать?..
      - Но как вы меня нашли? Я ведь нигде не афишировалась. Я давно уже не показываюсь и не снимаюсь.
      - Мы за вами следили.
      - Как, каким образом?
     - Это тоже трудно вам понять, но нам не нужны для это технические средства. А следить за вами легко, потому что, как я сказал, вы все равно придете к нам. И уже идете. Вам больше некуда идти.
      - А знаете, я ведь что-то подобное уже слышала. Еще во времена университетской молодости меня вербовала какая-то молодежная организация, которая собирает, как они говорили, в мире всех умных и талантливых под одну крышу. Как бы будущность управленческого и культурного аппарата, который впоследствии будет править по всей земле в своих странах. Организация, готовящая интеллектуальные кадры всего мира. Они дают работу и расставляют своих избранников на видные нужные места. У нас в России тоже существуют организации, которые ищут и подбирают для управленческого аппарата людей. Мне еще раз потом предлагали какую-то должность люди совершенно незнакомые и выпавшие ниоткуда. Но я все время отказывалась. И тогда отказалась.
      - Мы знаем про эту работу. Это низшие звенья. Но Вы отказались тогда резонно. Это не для Вас.
      - Я просто хотела чувствовать себя свободной.
      - Совершенно верно. У Вас другое предназначение.
      - Какое?
      - Мы еще не решили. Когда я говорил о Вас, что очень хотелось бы что-то предпринять на Ваш счет, это было сказано серьезно. Ответ на это еще придет позже.… Но Вы все равно будете наша.
      - Значит, у вас на меня есть все-таки определенные серьезные виды, планы?
      - Конкретных пока нет, мы продолжаем приглядываемся к Вам.
      - Другими словами, пока похищать меня вы не собираетесь?
      - О да, тут вы можете быть вполне спокойны, – Клейст улыбнулся и кивнул отстоящему в отдалении кельнеру, чтобы тот налил нам еще вина.
      - Это у нас не заведено, можете расслабиться. Мы никого не принуждаем. К нам люди приходят только добровольно.
      - То есть я свободна?
      - Вполне. Если не считать, что свобода это тоже явление условное и относительное.
      - Значит все же я свободна условно?
      - Нет, вы свободны абсолютно. Но дело в том, как определиться, как поступить со своей свободой, как сделаться свободной от собственных желаний, как быть свободной от самой себя?…

2

      Потом он поиграл в немца еще в такси с, как бы, своей виной перед человечеством. А при прощании вложил какой-то медальон мне в руку. В номере я разглядела его. Это был вписанный в овал крест. Простой симметричный крест. Что это обозначало, для меня так и осталось тайной.

3

      На Канарах был красивый агент. Он не был многословен.
      - Скажи, мой сладкий, - сказала я, когда мы лежали еще разгоряченные и еще не успели до конца расплестись, и он играл моим соском. - Что входит в твои задачи?
      - Не обращай внимания. Я и сам толком не знаю. Мне велели только тебя охранять.
      - Следить?
      - Нет, только охранять, защита.
      - А может быть досье. Скажем, как я занимаюсь сексом?
      - Нет, ничего. Пока не было ничего.
      - А тебе не говорили ничего про стан, про бедра?
      - Нет.
      - Про египетских жриц? Про тонкие талии индийских богинь?
      - Нет, ничего не знаю, ничего абсолютно.
     
- А скажи, мой сладкий, а что, если бы ты богиню, что называется, поставил раком? Стало бы тебе от этого хорошо?..

4

      Перед тем как дать денег старушке, я обнаружила пропажу огромной суммы на одном из моих счетов. Я поняла, что это знак. Потому я и вложила свою оставшуюся в наличности за душой сумму старушке в руку. Я просто чувствовала, что так надо сделать. В качестве прочувствованной меры ответа. А потом я позвонила в фирму Клейста, узнать существует ли еще она и чтобы справиться о здоровье хозяина. Мне ответил заместитель Клейста, Боб Циглер. Он сказал, что шеф в отсутствии, но что они рады меня слышать и с нетерпением ждут моих заказов.
     
Какая-то у них там началась игра.

Глава вторая
1

      В середине 200... года Александр Васильевич Петров был на ярмарке в городе Л.
      К 200… году город Л, в прошлом маленький заштатный городок с ярко выраженным военно-промышленныfont-size:14px;span style=span style=м потенциалом, пребывал в полном упадке.
    В своей прошлой жизни он был вполне самодостаточным промышленным центром в 150 км. от Ленинграда, жизнь которого сосредоточена была вокруг двух заводов: абразивного завода и военного самолетостроительного завода, называемого почтовый ящик. Все население в сто пятьдесят тысяч человек было связано с работой на них. Абразивный завод производил абразивные круги и тигли для плавления сплавов цветных металлов для всей страны, а военный завод строил в эпоху великой гонки вооружений самолеты класса Миг.
      Была ярмарка. Ожидалось в городе от нее что-то хорошее. Раньше люди жили для Мигов, для самолетов. Именно для них строились дома, для них людей наделяли высокой квалификацией, для них работали магазины, столовые, кафе, прачечные, налаживался транспорт, строились культурные заведения, приезжали с выступлением артисты, людям было о чем поговорить в электричке по дороге на свой садовый участок, поинтересоваться заботами друг друга, одно было общее дело и общее проблемы, и когда народ утром в шесть утра на всевозможных видах транспорта ехал на завод и улицы напонялись техникой, всевозможными автобусами, тентованными, урчащими дизелями, бортовыми «Уралами» с надписями «Люди», будками-«вахтовками» - это вселяло в души энтузиазм, все знали, куда и зачем они едут.
      Надо сказать, что в этой компактности содержится что-то привлекательное. Замечательное даже. В таких маленьких городках, построенных ради какой-то определенной цели, по сравнению с большими, существует одно выгоднейшее преимущество. Они строятся из-за нужды. Из-за добычи нефти, из-за алмазов, из-за строящегося алюминиевого завода, или вот из-за необходимости производить самолеты для воздушных вооруженных сил страны. И если в большом городе с массой культурных заведений, с массой библиотек, заводов, предприятий, университетов, ресторанов, парков, кафе, люди и не знают, зачем они живут, а соцкультбыт не знает для чего работает и, в конечном счете, начинает подумывать даже, что для самого себя, для обсчитывания покупателя и собственного обогащения, то в таких городах даже последний дворник знает свое предназначение. И если в больших городах жители являются друг для друга просто согражданами, хорошо, если соседями, то в маленьком, построенном для определенной цели городе, они все осознают себя соратниками.

2

      Александр Васильевич Петров прибыл на ярмарку своим ходом на «Плимуте» коричневого цвета, мимо рухнувшего завода, мимо обветшалого памятника с вознесшимся в небо корпусом Мига-29, для своих корыстных целей. К тому времени от авиационного завода уже ничего практически не осталось, крыши корпусов провалились, оборудование было раскрадено, но зато неподалеку от него вознеслись роскошные по тем временам для страны, в стиле современного дизайна, огромнейшие производственные здания, высокие корпуса, выкрашенные великолепной синей краской, газоны с зеленой травой на территории, фонари над изящной изгородью вокруг, все как показатель нового образа жизни и работы современного западного предприятия, с использованием всех достижений науки и техники, с обеспечением максимальных удобств обслуживающего персонала, - завода, каких в этой стране еще никогда не строились, по производству «Дирола», жевательной резинки. Жвачки, если сказать уж совсем просто. Что делать, по-настоящему серьезного в эти годы в стране не строилось ничего.
      Но «Дирол» погоды не делал, город все равно оставался в упадке, Александр Васильевич обвел завод глазами, зная по предварительной информации, что на заводе работает мало людей, и даже с учетом переучивания и переквалифицирования, на него устроились работать считанные единицы. Причем, переучивают тут только молодых, и поэтому рабочий люд ярмарки по трудоустройству ждал не понапрасну. Хотя по опыту таких заведений, Петров знал, что это бессмысленно. Мало пользы.
      Знал он так же, что вокруг завода оставались еще немолодые, но заслуженные специалисты, токари высшей квалификации, слесари-лекальщики, фрезеровщики, работники на станках с программным управлением, выучившиеся работать еще в бывшем Советском союзе, среди которых безработица не уменьшалась, они никому не требовались. А это уже был его бизнес.
      Как в свое время литературный и старого времени герой Николая Васильевича Гоголя Павел Иванович Чичиков скупал мертвые души, так и Александр Васильевич Петров в новую эпоху жизни России скупал никому не нужные мертвые рабочие кадры.
      Это был его промысел, найденный, выработанный за годы развала страны, разрушения экономики и разорения государства, способ получения прибыли, изюминка которого состояла не в том, чтобы быстро нажиться, а, чтобы получить отдачу в будущем, в настоящем времени лишь квалифицированную рабочую силу законсервировав. Как Александр Васильевич предполагал, в квалифицированных и опытных кадрах возникнет необходимость все равно. То, что она возникнет, для него было очевидно, экономика не может стоять вечно. Это нонсенс. И тогда-то, после стольких лет отсутствия профессионального обучения, повсеместного закрытия профтехучилищ, отсутствия престижа рабочих профессий, выхода старых кадров на пенсию, специалисты будут на вес золота. Он был уверен, что старые кадры, серьезные испытанные надежные рабочие руки все равно будут востребованы, вот когда и пробьет его час. Кадры станут в цене. Тогда за дефицитный рабочий ресурс он возьмет в десятки раз больше. Самое главное, это не дать им умереть. Что собственно и происходило в стране повсюду. Кадры спивались. Нищали, превращались в деклассированные элементы. Он покупал их на корню на всем пространстве бывшего Советского союза от Каниного носа да Чукотки. Юридически оставляя за собой право распоряжаться ими как трудовым ресурсом, а за это назначал свой пенсион, а кое-кого вывозил из их заброшенной глухомани на так называемую «большую землю», устраивал профтехучилища и растил в них молодые кадры, где мастерами были высокие специалисты. Все равно придет время, считал он, когда в специалистах возникнет не только нужда, но и нехватка, квалифицированный рабочий ресурс – это основа экономики. Производство оживет внезапно, для всех неожиданно. А поскольку Александр Петров умел запускать процесс, все у него было предусмотрено, подготовлено и поставлено на широкую ногу…
      Он припарковал свой «Плимут» на стоянке перед домом культуры, где должна была проходить ярмарка, вышел из машины. Не обратил внимания на заинтересованные взгляды некоторых женщин, по случайности оказавшихся перед входом, уверенно вошел в дверь.
      Ярмарка была бедной. Пустые стенды, пустые залы. Несколько сумасшедшие взгляды задавленных горем старожилов…

     - Наверное, жалко сдавать оборудование на металлолом? – спросил он у замдиректора по реализации бывшего авиационного завода, завода, теперь уже принадлежащего какому-то ОАО с мудреным названием, которое тоже, в свою очередь, сводило концы с концами лишь сдачей еще сохранившихся цехов в аренду. Бывший директор завода, кем был тепершний замдиректора по реализации, пребывал в подчинении у нового назначенного акционерным обществом начальства и отвечал за распродажу заводского имущества.
      - А вы можете предложить что-то другое? – ответил тот.
      - Но ведь для военных заводов государство определило все цеха под консервацию.
      - Определить государство определило – это так, но ведь средств на консервацию и на поддержание оборудования в сохранности государство не выделило..
      - У меня другая информация?
     - Они предполагались. Может быть кому-то и даны были. Но не нам. До нас не дошли. У государства нет денег. Был приказ обходиться своими силами. А ведь кроме консервации теперь нужно поддерживать тепло, нужно отопление, нужна охрана, нужны хотя бы средства на ремонт крыш цехов, которые текут и разрушаются.
      - Тем не менее, сдавать в металлолом такие дорогостоящие станки рука не поднимается, это же расточительство, если не сказать непростительная ошибка, наверное, самим хочется плакать.
      - А знаете, мы уже привыкли. Если мы сами никому не нужны. Если самолеты никому не нужны... что же мы можем сделать?..
      - Вот, скажем, есть методика переделывания гидравлических прессов по изготовлению штамповок в станки пластмассового литья. Формовочных - для прессования металлолома. Гидравлическую группу с главным цилиндром можно использовать при разработке и сборке прессов алюминиевого профиля. Это небольшие вложения, можно поставить на поток, а так же эта группа используется для производства пластмассовых бутылок, транспортных линий. Главные гидравлические цилиндры и автоматика могут использоваться на других объектах. Господи, да свезите их в один цех и пусть там ждут лучших времен, я у вас их куплю позже.
      - Этого мы не можем. С нас государство взимает налог за основные средства, за каждую единицу оборудования, которое на консервации, этого мы уже не можем избежать, этот нешуточный налог для нас никто не отменит. Единственный выход - все списать и свезти на металлолом.
      - Хорошо, все прошивочные пресса я у вас возьму. Но у меня к вам еще один вопрос деликатного свойства. Вы сами заметили, что вы никому не нужны. Я представляю собой предприятие, которое собирает людские ресурсы, покупает, так сказать, неработающие души.
      - Что-то таинственное. Мефистофелевское.
      - Ничуть. У вас на заводе работало одиннадцать тысяч человек… Ведь где-то они подвизаются, не все же вымерли. Мне нужна база. Мне нужен хороший инженерный состав среднего звена и высокого уровня рабочие, ценные специалисты.
      - А что вы с ними делаете? Используете как подопытных для проверки вакцин? Прививаете тиф и оспу? Пускаете на фарш?
      - Зачем так мрачно.
      - Переквалифицируете?
      - Кое-кого, да – уклончиво ответил Александр Васильевич. – Поверьте, плохо им никто делать не собирается. Вы будете продолжать поддерживать, если желаете, с ними связь. Мне нужны лучше специалисты. За информацию на каждого неработающего специалиста я плачу пятьдесят долларов, а за хорошего инженера сто.
      - Удивительная страна, - сказал бывший директор. – Все время берет для себя чужие модели жизни, потом напрягается, выкарабкивается, борется с ними, подгоняет под себя, приспосабливая к себе чужое путем огромных жертв и усилий, какие никакому другому народу и не снились. И когда вроде бы приспособились – снова какая-нибудь революция, снова переворот, и снова приспосабливай к себе чужое… Удивительная страна… Китай вон нынче без всяких смен общественных формаций выходит в самые передовые страны мира.
      - Полностью с вами солидарен, - охотно согласился Петров, но развивать тему дальше не захотел, потому что, как разведчик, он не удивлялся, он знал текущее положение дел в мире, что от чего идет, и даже знал, что будет дальше происходить со страной с вероятностью, как ему подсказывала его математическая статистика, на девяносто пять процентов.
      Поэтому в своей деятельности он был уверен.
      В гостинице Александр расположился заштатной, хотя с наличием проституток. Они позвонили сразу.
      Он еще подумал, что много на вечер работы. Еще он подумал о своей жизни. Потом он подумал об Аглае. И решил, что надо все же заняться делом.

3

      Когда я Аглая заканчивала университет, шел обвал страны. Получив диплом и не обретя распределения, не найдя себе применения, она поехала к себе домой. Но не доехала. В Иркутске она занялась огранкой алмазов.
      Тогда на самом деле была свобода, которой уже через пять лет не осталось и следа. Делать на самом деле можно было все. Аглая создала мастерскую. У нее был напарник, который делал коробочку для колец с бриллиантами, он был из хорошей состоятельной семьи. С хорошим знанием английского языка. Мать и брат его уже жили в США, но он принципиально оставался в своем отечестве, не желая ехать без денег в чужую страну, чтобы там перебриваться на пособия и ощущать себя человеком второго сорта. Красивая жизнь и тряпки его интересовали мало. Как и последние марки автомобилей и жизнь в самой богатой стране мира. Больше же свободы, чем в этой стране, оставшейся от Союза, тогда нигде в мире не было. Он подчеркивал это. Он ей понравился при первом же знакомстве, произошедшем в Объединенных Эмиратах, куда он приехал налаживать канал поставки в Россию коробочек для колец от де Марио, где он ходил на деловые встречи и подписывал важнейшие договоры в кроссовках и в простом адидасовском спортивном костюме. Он достаточно презирал всех этих деловых людей и их действия по протоколу, но, тем не менее, все вопросы решал со знанием предмета, всегда был подготовлен и действовал решительно, вполне удачно, и не обращал внимания на то, что был тогда еще предпринимателем очень некрупным. Ездил он, как и у себя дома только на такси, хотя как второй по величине производитель брачных колец в стране мог бы себе собственную машину уже позволить, и работал без переводчиков, секретарей и охраны. Не пил, не увлекался женщинами, и держал в уме целью одну только свою работу. Цель удержаться в криминальном зоологическом мире тогдашней экономики.
      Аглая в Эмиратах была по делам, связанных с камнями, - кстати, со временем огранку она оставила, потому что это дело захватили бандиты. Она из этой сферы ушла. А он, занимаясь ювелирными изделиями, остался, каким-то путем умудряясь лавировать в бурном море, и на одной только коробочке делая стабильное дело.
      - Мы у де Марио берем коробочку по тридцать пять центов, наши предлагают по сорок. Понятно, что я не буду брать нашу отечественную коробочку и патриотическим чувствам меня не призвать. Это бизнес, - говорил он..
      О своем компаньоне он отзывался:
      - Ему только сделать коттедж и квартиру, машину, все деньги туда вкладывает, выдергивая из оборота, постоянно надо даже отсюда звонить, его контролировать. Больше ничего ему не нужно.
      - А вам?
      - А мне нужен через год первый миллион долларов…
      Целеустремленность его подкупала. Но в то же время делала его ограниченным.

      А потом она встретила Александра Петрова.
      Для каждой женщины однажды приходит пора, когда она понимает, что самое главное для нее в жизни, это все-таки мужчина.

Глава 3
1
Париж

      На лето я застряла в Париже. Я осваивала «Второй пол» Симоны де Бовуар. Чтобы уж до конца разделаться с мужским миром. А получилось, что заодно и с Сартровским экзистенциализмом, да и со всей философией, если можно так сказать, да и с самим феминизмом Симоны де Бовуар вкупе. Сначала мне захотелось вникать в каждую строчку, в каждую ссылку, я настолько увлекаясь умом и познаниями этой энциклопедически образованной женщины. У де Бовуар (по всей жизни спутницы Сартра и основоположницы всего современного женского движения) есть очень интересная мысль, заключающаяся в том, что мужчина в осознании и в понимании человеческой сути человека, мира людей, женщину воспринимает всегда как Другого, то есть не как себя, непохожего на себя человека. А женщина видит себя только через глаза мужчин, поскольку вся цивилизация земли мужская, культура мужская, философия, наука, все с точки зрения мужчины. И люди думают мужским сознанием. Мужскими категориями, и женщина, как человек, как существо, принадлежащее к mankind, а это значит человечеству исключительно мужчин, думать иначе не может, она всегда на втором месте. И себя женщина в мире осознает тоже Другим, такой, как мужчина ее понимает, всегда в угнетенном и зависимом состоянии, на втором месте. То есть женщины изначально не могут быть своей участью, тем, что они рождены женщинами, довольны. (Как она говорит неоднократно в книге, ни один мужчина, как не превозноси он женщину, ведь не хотел бы стать женщиной!)…
      Но как бы там ни было, панегирик аутоэротизму и ауто-сознательной самодостаточности в творчестве женщины, самодостаточности мира женщины, которой может быть абсолютно не нужен мужчина, по барабану должен быть мужчина, абсурден. Пока другого языка, чем мужской, в мире нет. И все чьи-либо восторги по поводу самостоятельного женского языка это преувеличение. Это желаемое за действительное. А вернее, художественная, для большей выразительности и яркости, гиперболизация, этакий революционный максимализм. То есть, вранье. Более точным словом. Условность искусства, художественного образа. Просто вечно желанная красивость, вымысел.
      Тогда как может идти речь о равноправии? И что тогда вся это борьба за равноправие, вся это умная и «высокообразованная» двухтомная работа «Второй пол», да и все эти Сартры, Камю и прочие якобы философы?.. Эти как бы серьезные умозаключения людей, вознесшихся в своей гордыне выше всех и причисливших себя уже к финалистам мыслительной деятельности всей цивилизации, снисходительно взирающие на прошедшие миры, как на периоды существования примитивных народов. Для которых все достижения прошлого – это доисторический хлам, мистические (для них это слово компромат) прозрения и приобретения - это анахронизм, поскольку, если взять на вооружение «эволюцию» Энгельса и происхождение людей от обезьяны Дарвина, то, конечно, и эзотерику, и Бога надо записать в суеверие!.. Господи, какие это все детские игры, игры детей.… Которые себя вечно мнят Бог весть кем!.. И ведь странно, наряду с этими экзистенциалистами и феминистками в это же время существовали Елена Рерих, Блаватская, всякие Рамакришны, тот же Толстой (которого Бовуар цитирует), должен вот-вот появиться Кастанеда, да что там говорить, монахи и монахини существовали всегда (вот где, кстати, полное человеческое, мужчин и женщин, равноправие, вот где женщины не требуют и не борются за равноправие, потому что в Боге, в религии, в вере, в культе, в служении Богу, они, женщины и мужчины, равны! О чем эти-то, образованные, говорят тогда? Да, только о своей пипиське! Тут ведь начинается вся разница их мировоззрений, весь сыр-бор, тут они начинают бороться за равноправие) - но все эти, с позволения сказать, философы почему-то проходят мимо мистики. это они не рассматривают. Что с них возьмешь, материалисты. Слепые, вернее, близорукие, но уверенные, что дальше пяти метров, на сколько они могут видеть, и их пиписьки, которую они могут чувствовать и которую называют полом, нет ничего. Для них, употребляющих их специфическую философскую, для каждой (каждого философа) философии свою, терминологию, окруживших себя ею, как забором, все подобное не span style=/span/spanсуществует. Для них, в их обморочном дьяволизме, все остальное мракобесие. Они ведь умны!!. О, да. Они же гении!. Как легко стать гением, упраздни Бога, и будешь на его месте. У них даже мышление становится какое-то схематичное, агрессивно-схоластическое. Есть суфии, есть даосы, есть провидцы, есть великие религии, есть какие-то тайны, зашифрованные в словах древних священных текстов и культах богов, уводящие нас вообще в какие-то бездны! Загадочные бездны. Только этим все понятно. Эти все знают. Эти ни в чем не сомневаются, от всего лишнего отмахиваются, и талдычат свое.
      И ни одного ребенка они с Сартром не родили, считая, что это низшая форма жизни человека, а они-то, конечно, выше. Но перетрахали вместе с Сартром огромное множество женщин и мужчин. Вернее, она - женщин и мужчин. Мимо животного, низкого, как они должны считать, полового удовлетворения они, как бы там ни было, в отличие от того же Канта, не прошли. Как они все мнят себя на месте Бога, живя в своем атеистическом мире. Они никогда не будут выполнять ни чьей воли, ни Бога, ни Природы, как же, революция, свобода! И считают, что их мелкая жизнь и их мелкие умозаключения по сравнению с жизнью мироздания, жизнью Земли, Бога и неразгаданными законами вселенной имеют какой-то смысл. Какое самообольщение…

      Ну а в плане последствий встречи с Клейстом, я стала изучать эзотерику древнего Египта вплоть до изумрудных скрижалей Тота Гермеса Трисмегиста, теорию атлантистов, и другие не менее фантастические вещи.

      И наконец меня опять стали донимать сны, и я поняла, что нужно срочно менять место нахождения.

      Кстати заметить, что и читаю я так же, как смотрю архитектуру. Я просто схватываю. Я и хочу досконально иногда разобраться с предметом, но я схватывают суть, и доскональность, оттенки, терминология, и особенности толкований и даже строго выписанные дефиниции, мне уже становятся скучны, не нужны, неинтересны. Хотя я себя часто всем этим перегружаю, насилую, но, в конце концов, убеждаюсь, что они мне были совершенно бесполезны и на них только тратишь время. В то время как интуицией я уже схватила все. Я все схватила чувством.
      Вот Саша, кстати, уверен, что он рационален, а ведь все открытия делал только на уровне интуиции, на уровне чувства. Даже когда считает и решает фантастические задачи – это тоже нельзя только логикой объяснить.
      Меня особенно настораживает терминология, за которую прячутся все философы, на что всегда и тратишь время, на разбор из языка, их слов, их терминов. Они сами выдумывают систему, по которой описывают мир, а потом кичатся как бы новой ими выдуманной философией. А ведь нового ничего нет. Что Кант, что Гегель… продираешься сквозь их терминологию, сквозь их систему видения мира, и приходишь все равно – к Богу, все к тому же Богу. Они такую систему своего видения мира напридумывают и так все разложат, чтобы, в конце концов, прийти – к тому же Богу. Своим путем. Зачем это мне, чтобы лишь получить интеллектуальное удовлетворение, решив какие-то ребусы. Какое-то упражнение? Чтобы потом все равно прийти к жизнеописанию Иисуса. От него ждешь, что он откроет истину, а он приводит к Иисусу, толкуя его как истину. А это я и без него знала. Зачем тогда столько лишних слов, стройная терминология, зачем весь огород городил? Разве ближе все это меня к Исуусу сделало? Я и без его терминологии перед Иисусом была, не в силах описать его загадку. И он мне ее не прояснил.
      Но что касается Симоны, то к ней у меня другое: разделаться с описанием мира языком мужчины, это разделаться с описанием мира вообще, потому что другого языка, кроме мужского, в нашем, человеческом, мире нет. И поневоле мы женщины, вынуждены на нем говорить, и протестовать и устраивать революции это бесполезно. Это кусать грудь своей матери. Ребячество.. Какое-то неразумие взрослых людей.
      И потом еще, что такое сама практика войн. Главное, что есть в мужском мире.
      Я понимаю, что все эти Пунические, Марафонские войны и т.д. из-за амбиций определенных личностей. Но ведь они, эти амбициозные личности, не одни воюют. Как остальные люди попадаются? Какой механизм? Как убеждению воевать поддаются люди? Не всегда ведь чтобы от этого кормиться… Нет, бывает, люди идут воевать от земли, от состоятельности, и проявляют чудеса героизма.
      Какие структуры сознания людьми не осознаны? Что руководит ими?
      Для чего я живу?..

      Саша говорит, что все от ума, а даже когда считает – то полагается на чувство. И также я чувствую, когда мне кто-то дает книгу, заранее чувствую нужна она мне или нет. Смотришь телевизор редко, но когда включишь – увидишь именно то, что тебе надо, удивительно как попадает то, что потом имеет смысл, сколько раз так бывало, и только потом осознаешь в хитросплетении событий, что это была не случайность, что увиденное было для тебя значимо, что мне это было дано, что это меня наставляют.
      Саша говорит, мир всегда воевал, война за ресурсы. Но если нет ресурсов, не нужно за них бороться, во времена глобализации, скажем, За что люди воюют тогда? Что сохранять. В чем патриотизм?.

2
Нью-Йорк

      В августе я возвращалась из Нью-Йорка. Где участвовала в симпозиуме по русскому языку и куда посылалась с делегацией по русскому вопросу. К 200… му году у нас в стране вдруг решили заговорить о значении русского языка в мире и меня как эффектного полпреда отечественной словесности, как члена Союза писателей, выловили в Финляндии, где я честно отрабатывала ребятам из Екатеринбурга свою зарплату, оформляя им лицензию на поставку нужных нам комплектующих, и предложили отправить в США.
      - Придумайте что-нибудь, – сказали мне в министерстве культуры,- Нужны идеи.
      - А что, вам их не разработали?
      - Да ведь это только пожелания. Благие намерения. Значение русского языка в мире определять нам самим.
      - Гонорар?
      - Ваши лекции. Сто долларов штука.
      - Не густо.
      - Ну что вы думаете, нищая страна.
      - Это Штаты?
      - Тех, чей язык.
      - То есть, наша.
      - Я вам этого не говорил.

      В Нью-Йорке я была второй раз. Ничего не изменилось. Разве что строгостей и досмотров стало побольше. Тем не менее, приветливый улыбающийся гостеприимный народ. С достоинством, с самоуважением. Один недостаток, они к своей здешней теперешней жизни относятся с величайшей серьезностью. Эта их индустрия жизни, и эта серьезная работа на потогонном конвейере ради чего-то, чего они не знают, хотя уверяют себя, что скоро поймут. Похоже на вселенский инкубатор. На какой-то мир хорошо ухоженных птиц или славных домашних животных, почищенных и принаряженных манекенов. Индустрия, конвейер жизни.
      Сначала на меня напала русская община.
     Русские осознают себя отдельной цивилизацией. У русских за границей появляется уважение к себе. Каждый начинает чувствовать себя мессией.
      Потом меня осадили туристы. О, русские за границей - это вообще отдельная тема. Это поэма.
     Я не буду говорить о тех советских женщинах конца восьмидесятых, которые, судя по воспоминаниям современников, падали в зарубежных супермаркетах в обморок от осознания открывшейся им истины, что они у себя в стране напрасно прожили жизнь. Я думаю, что таких уже нет, они умерли от полученных потрясений, а те, кто выжил, преодолев полученный шок, благополучно переехали на запад и теперь наслаждаются изобилием супермаркетов вполне и как страшный сон вспоминают свою прежнюю родину. Я не говорю и о русских челночницах девяностых годов, когда они только начинали еще массово выезжать за границу и комплексовали там, встречая повсюду уверенность в себе, в себе и в своем образе жизни, полное отсутствие комплексов в людях, эту заграницу населяющих. Живущих безмятежно, сытно, в совершенно другом техногенном мире, купающихся в удобствах, комфорте и во всех достижениях цивилизации. Я говорю о русских уже первого десятилетия двухтысячных годов, о тех русских, которые это соприкосновение с цивилизацией прошли и которым этого все равно показалось мало, которых это не удовлетворило, которым в силу то ли их гипертрофированного самолюбия, то ли вообще нехватки какого-то рожна или других причин, это показалось скучным. Они не смогли, как сытые немецкие бюргеры, вышедшие на пенсию, ездить в Таиланд и на время длительного пенсионерского отпуска заказывать себе в агентстве на время молоденькую жену и изображать среди тех людей из себя плантатора, или как американские обыватели наслаждаться жизнью и делать очередной миллион, а в промежутках участвовать в тусовках и торжественных и хорошо обставленных пати. Им надо выделываться, им нужны потрясения, им надо проявлять свою личность! Объединить себя, свою жизнь со спокойной жизнью наслаждающегося цивилизацией западного человека, они все равно не в состоянии. Затеряться, ни разу не повыпендривавшись, в массе сотен миллионов других людей для них, как тому же на сто процентов русскому Эдуарду Лимонову, написавшему самую антиамериканскую книгу «Это я, Эдичка», просто невыносимо. И поэтому русский «делает волны», он шумит, старается как-то показаться, покрасоваться, выделиться, хамит порой даже, и не столько от невоспитанности или наглости даже – потому что это свойственно не только нахапавшим неумеренно денег невоспитанным бандитам, - а сколько от того, что он хочет таким образом заявить о себе, о своем существовании, о своей отдельности, о своей уникальной человеческой сущности, его гиперсамолюбие не удовлетворено отведенной ему ролью.. Ему, дитяти просторных полей и бескрайних лесов, гнусно в плотной одноликой людской массе.
      Русского человека узнаешь повсюду. На улице, по тому, как он переходит под светофор проезжую часть буржуйской заграничной дороги, в любом аэропорту мира, где его, сбиваясь с ног, разыскивают служители, занятые отправкой рейса, пока тот спокойно разгуливает по дьюти–фри, ни мало не обременяясь тем обстоятельством, что из-за него происходит задержка вылета самолета. Именно русским на грудь лепят значки номера рейса, которым они возвращаются к себе в страну, чтобы было легче их в аэропорту обнаружить и, отловив, вовремя доставить к трапу. Именно русские, напившись, начинают пылко объясняться в дружеских чувствах к тамошним аборигенам, которых они все равно считают себя ниже. И именно русский, если он заговорит на английском языке, а заговорит он, употребляя всего несколько слов: «stop» , «moment» , «one рыба» или «one meat», ну и еще несколько других, - то он будет очень возмущаться, если его не поймут. И неважно, что он высказался с неправильной интонацией или неправильным произношением и с трудом выговаривая заученные фразы, но тем, что он на их языке заговорил, а они не поняли, он остается очень недоволен (раздражению его нет предела), он будет агрессивно повторять нужное слово без конца, пока наконец не додолбит официанта или служащего в отеле, пока тот по каким-то косвенным признакам не догадается, что русский клиент все же от него хочет. В мире, в который сейчас так интенсивно едут русские люди за общением и за отдыхом, уже поняли, что легче самим выучит русский язык, чем заставить русского учить язык страны, в которую он приезжает.
      И если рассуждать в этом ключе, то значение русского языка, конечно, в мире очень существенно.
      Я произвела успех своим выступлением на конференции по русскому языку и в конце моего пребывания там ко мне подошел средних лет мужчина, представившийся продюсером, и предложил мне пройти кастинг.
      - Я видел, как вы держитесь на выступлении. Вы прирожденная актриса, а ваша внешность лишь подчеркивает ваш ум.
      Я отказалась. Вот так, чуть только покажешься на людях, и надо бороться с искушениями. На каждом шагу тебя хватают за икры.
      Продюсер подумал и сказал:
      - Один миллион долларов в год и без всякого кастинга.
      Я несколько опешила. Это было больше, чем я заработала за всю свою жизнь. И мужчина не производил впечатления новичка или проходимца.
      Вот так вот, вся наша жизнь, все упорство, кропотливое деланье себя, трудные успехи в учебе, в науках и искусствах ничего не стоят, лишь тебе предложат миллион. Самая дорогая плата все же лишь за то, чем изначально наделяет тебя при рождении Бог, и чем ты владеешь не по праву. По крайней мере, если все это оценивать в денежном отношении.
      «Нет» мне ответить было уже не так просто.
      Неужели мне когда-нибудь придется все-таки сдаться. И ступить за тот заколдованный круг, которого я интуитивно боюсь. Я даже рефлекторно стала озираться. Ища фигуру Клейста.
      - По крайней мере, возьмите мою визитную карточку, - сказал мужчина. – Не отвечайте сразу, подумайте, я буду ждать вашего звонка. А здесь пробуду еще три дня.
      Я сдержанно поблагодарила.

      Что, это их игра? Кому что опять от меня надо? – полезли мне мысли в голову, а на улице я продолжала поглядывать назад, ища за собой слежку.
      Игра или не игра?..
      Говорят, нельзя преодолеть искушения, что это невозможно. Что невозможно уйти от своей победы, остаться свободной. Свободу не удержать. Все равно придется ею жертвовать, все равно придется в этой индустрии подвязаться. Одна только моя внешность стоит миллион долларов. Была бы маленькая, нырнула бы под одеяло – и нет проблем!..

Глава четвертая
1
Козельск

      По возвращении из Нью-Йорка я сразу поехала в дом отдыха Козельск.

      В начале сентября отдохнувшее население нашей страны оставляет берега внутренних водоемов. Берега таких великих российских рек как Волга, Кама, Урал, Обь, Енисей, Амур, Лена , с их протоками, заливами, фарватерами и водохранилищами становятся пустынны. Еще только неделю назад на каждом яру, взгорке, песчаном пляжике, в каждом живописном местечке стояли полиэтиленовые тенты, шалаши рыбаков, громоздились машины автотуристов, кострища лагерей с самодельными скамьями рядом, возвышались шатры палаток, было шумно от избытка молодежи, еще только несколько дней назад разносился по берегу визг купающихся детей, на фоне зеленой травы выделились тела загорающих дачников. И вдруг с началом учебного года перестают звучать детские голоса, исчезают фигуры отдыхающих и реки становятся тихи, молчаливы и безлюдны.. Течение замедляется, вода скатывается в русла, становится прохладной, по-осеннему прозрачной и чистой, и, отдаляясь от крутых берегов, обнажает большие полосы прибрежного песка. По которому совершенно свободно можно идти вдоль уреза воды, идти, не встречая ни одной живой души на многие километры.

      Каждый день я уходила от пансионата и на сколько хватало дня, путешествовала далеко вверх или вниз по течению. Поверху, за крутыми ярами и прибрежной полосой леса, подчас слышался иногда отдаленный шум проходящих где-то далеко по дороге машин, а здесь под яром на полоске песка держалась тишина и не было ни души. Даже судоходство замирало и одинокое, но еще яркое, солнце щедро отдавало земле свое последнее тепло.
      Я шла, оставляя следы кроссовок вдоль кромки воды, без телефона, без электроной связи, да ее тут и не было. Погода стояла теплая, как бывает иногда в бабье лето, неожиданная в столь ненадежное осеннее время. При отсутствии человека и суеты было неправдоподобно, невообразимо красиво вокруг. Утомившись увязать подошвами в песке, я разувалась и шла далее босиком, аккуратно обходя плавуны и коряги, все дальше и дальше, километр за километром, поворот за поворотом, раздевалась до купальника и несла связанные шнурками кроссовки на плече поверх одежды. Было все так же пустынно. Время от времени окупывалась голой в начавшей уже остывать, прохладной воде, которая поначалу как нарзанные пузырьки, пощипывала и покалывала прохладой кожу, но потом нежно и легко охватывала все обнаженное тело целиком. Заставлял тебя ощущать себя как бы частицей стихии. Частицей этой огромной массы воды, уходящей далеко вниз и вверх и там, вдали, сливающейся с горизонтом. А там и со всей землей. Остро осознавала в этот момент я проходящий через меня что-то похожее на электроток. Я чувствовала эту наэлектролизованность вместе с прохладой по всей поверхности моей кожи. Только эта слабая пленка эпителия являла границу между внешней средой и мною. Все было одно, сродни и едино. Только эти тактильные слабые ощущения говорили еще о моей обособленности.
      Я плыла в глубину. Я не испытывала страха. Отданная в этот момент мистическому действу, четко осознавая свою полную защищенность в такой сакраментальный момент. Даже после того, как поплавав, я выходила из воды, и еще голая стояла, не одеваясь и обсыхая на солнце. Я только бросала на всякий случай взгляд наверх, на яр, мельком окидывала взглядом кусты, но знала, уверена была, что там не будет никого. Момент мистического действа был запрограммирован мной самою, был мной прочувствован и не являл в уме ничего лишнего, и данная реальность, чувствовалось, существовала целиком по моей воле, была мною задана и в ней не содержалась ничего ненужного. Я была абсолютно спокойна, я знала, что в эту программу не будет включен больше никого.
      Да и чего мне было вообще бояться? Чего опасаться? Убийцы, мужчины? Господи, да что вообще мужчины могут нам сделать, самое страшное это насилье... Экая малость… Ведь я готова порой в фантазии отдавать это направо и налево, такие запретные, тайные, вожделенные мечты… Даже если охотников до этого много!.. Что, разве не пронзали меня подчас сны-видения, особенно после прочтения специфической литературы, видения-вожделения, когда я делаю это в кругу множества вожделеющих меня самцов?
      Что бояться на самом-то деле? И стоит ли относиться к этому со страхом ожидаемому факту трагично. Надо приучить себя воспринимать эту вероятностную угрозу как данность, спокойно. Ну и что в том, что кто-то без твоего позволения употребит твое тело, употребит силком, чего с ним, с телом, носиться-то как с писанной торбой, и почему это оно твое? Особенно после того, как только что в нем было что-то от космоса, и оно в одно и то же время было и космосом и стихией… Разве оно твое вообще, в принципе?
      Даже убийца! Какому убийце нужен одинокий человек на берегу? Тем более женщина. Ему убивать меня уж тем более нет смысла. Ну а потом, никто ни от чего не застрахован, и убийца вас может найти среди толпы народа, а смерть может настигнуть в комфортных условиях даже в своей благоустроенной и хорошо охраняемой, запертой на все замки квартире. Тут уж как распорядиться господь Бог.
    Так я шла, уверенно и легко. Безмятежно уступив ответственность за самое себя чему-то себя выше, и мне все больше и больше становилось радостно и просто.

      Я шла и шла. Опять купалась голая, а когда ты раздетая, всегда и ощущаешь себя и смотришь на себя как бы со стороны, и это тебя еще и возбуждает, волнует… И в этом взволнованном состоянии, напитанная солнцем и дикой природой, стихией, я становилась все более наэлектролизованей, и все стремилась вперед и вперед. Выходила в деревнях и поселках наверх, обедала в какой-нибудь забегаловке или столовой, и шла дальше. Один раз даже ночевала в сельской гостинице, не успев вернуться домой, а другой раз распила бутылку вина с какими-то встреченными на берегу бродягами, жившими в выцветшего брезента палатке и в тот момент мирно удившие на берегу рыбу. Чтобы потом продолжить свой дальнейший путь вниз. А к вечеру на подвернувшемся автобусе вернуться в Козельск.
      От сосен очаровательно пахло хвоей...

2

      Александр нашел мой электронный адрес и прислал письмо, написав уже в нетерпении, что думает обо мне постоянно. Ты была права, написал он, когда говорила, что я не знаю ничего о любви. Я на самом деле о ней ничего не знаю. Я о ней никогда не задумывался. Я считал, что в мою программу служения она не входит, я жил только рассудком, подчиняя все внутри себя ему. Чувства, объяснений чувства, я всегда сторонился. Ты меня заставила о любви думать… И я понял, что, может быть, именно вам женщинам, в первую очередь и свойственно задумываться о том, что любовь такое, именно вам требуется знать, что она из себя значит, поскольку именно вы продолжаете жизнь на земле, и вам это надо в первую очередь: уловить и понять то, что понять, видимо, в принципе невозможно. Это все равно, что клетке пытаться осознать самое себя, не имея возможности взглянуть на себя со стороны. Это как воде попытаться понять, что она из себя такое. И поэтому мне кажется, женщины и не могут, не в состоянии сформулировать себе, что такое любовь, потому что они, как вода, целиком эту любовь и представляют. Вы ею живете, вы она и есть, та единственная и важнейшая энергия, характеристика, свойство космоса, которая и обозначает любовь и жизнь. Я иногда думаю насколько ты меня бываешь мудрее… Думаю о тебе постоянно.
      Я не знала что ответить. Мне иногда его так не хватает. Я по нему тоскую… Он единственный мужчина с которым я бы хотела быть неразлучно. Единственный с которым мне по-настоящему хорошо, и он единственный, который думает о смысле. Сумеем ли мы сохранить это чувство, если будем вместе?..

      Ты утилитарен, повторила я.
      Помнишь, ты говорил, что вас в ГРУ обучали черчению, а это потом почему-то тебе пригодилось в математике, что при исчислении констант ты, доказывая их математически, тем не менее, выбирал нужный ход, потому что так чувствовал. Чувствовал! Твои феноменальные данные держатся на чувстве, а совсем не на твоем рассудке, а что такое чувство, ты недооцениваешь, ты просто не хочешь это понимать, не хочешь об этом думать…
      В математике – чутье. Всегда чувствовал, что именно такое решение подходит.
      Мы имеем в себе не только разум, мы в себе носим нечто от Бога, в высшей степени непонятное и необъяснимое... Чувство…
      И надо признаться, что Саша уже не такой однозначный материалист…

3

      - Это не вино – сказал один из бродяг, тот из них, что звался Федором, выглядевший всех старше и проницательнее и сидящий в парусиновом кресле спиной к выцветшего брезента палатке. Которая раскрытым входом смотрела в направлении берега.
      Вокруг были разбросаны котелки, чашки, сохнущая на солнце одежда, чуть дымилось погасшее кострище.
      - А что это?- спросила я, глядя на стакан, а потом перевела взгляд на бутылку. На бутылке была этикетка какого-то старорежимного портвейна.
      - Вода.
      И красное содержимое стакана тотчас стало бесцветным. Я даже вздрогнула. И отдернула от их самодельного, наскоро сколоченного из отшлифованных водой плавниковых досок стола руку.
      - Даже запаха не имеет. Чистейшая родниковая вода. Понюхайте. А сейчас это будет квас. Не желаете?
      У меня даже волосы на макушке зашевелились
      - Что вы делаете? Кто вы?
      - Разве вы не видите. Рыбаки, – улыбнулся он, и его товарищи тихо посмеялись, довольные моим замешательством.
      Перед мной стоял уже квас, коричневый, с плавающими по поверхности ягодами брусники.
      - Да я вижу сейчас, что вы и рыбу не ловите. И не пьянствуете… Кто вы такие?
      Меня все больше охватывал страх.
      - Кто, ради Бога?
      - Неважно. Вы испуганы. А вы ведь так хотели нас найти.
      - Я хотела?
      - Разве нет, вы так молили, чтобы такое могло случиться.
      - У меня и в мыслях ничего подобного не было, - проговорила я какую-то ерунду.
      - Прислушайтесь к себе, неужели вы не помните, как хотели нас встретить. Вот сейчас содержимое вашего стакана станет Шабли 1982 года?
      - Да хотела, - тотчас и безропотно согласилась я. – А это правда? Такое может быть?
      - Может.
      - Значит существует?
      - Безусловно.
      - И есть выход?
      - Это продолжается из года в год, из века в век. Конечно.
      - В чем же он?
      - В том, что вы красивы, и вы не модель.
      - Я серьезно.
      - И я серьезно. И не киноактриса, и не стараетесь использовать свою красоту. Для вас выход уже в этом. С этого начинается все. Это ключ.
      - Я не совсем поняла.
      - В глубине себя, вы все понимаете.
      - Вы хотите сказать, что я не ошибаюсь?
      - Да, именно это.
      - Но кто вы?
      - Считайте, именно те, которые вашему пониманию конструкции мира были так необходимы.
      -Вас много?
      - Это не имеет значения.
      - И вы тоже ведете правильную жизнь?
      - Даже больше чем правильную, - засмеялись они.
      - Вы монахи?
      - Зачем вам это? Не примитивизируйте действительность. Для вас главное, что это есть.
      - Что мне делать?
      - Жить, другого не дано.
      - Но как?
      - Как живете.
      - Я живу правильно?
      - Вы стараетесь. Единственное, что вам надо, это знать, что мы есть. Это прибавит вам устойчивости.
      - Они об этом знают?
      - Знают.
      - И о вас?
      - Обязательно.
      - И так же следят вплоть до марки вина?
      Старший опять улыбнулся. Посмотрел на бутылку и произнес.
      - Это вещи вторичны.
      - Я даже не спрашиваю, что это все такое и как делается.
      - Вот и правильно.
      - И они узнают о нашей встрече?
      - Уже знают.
      - Меня убьют?
      - Да кто вас станет убивать? Нет. Вы им нужны. Так же как и тут. Чем ценнее вещь, тем люди больше о ней заботятся…
      - Вы поэтому мне встретились?.. Меня встретили?
      - Вам была нужна помощь. И мы вам ее оказали.
      Я помолчала.
      - Что мне делать со своей пресловутой красотой?
     
- Это вам решать. Тут мы уже не вольны. Частные вопросы каждого конкретного индивидуума. Человек обязан их решить самостоятельно, в этом его жизнь. Все в мире чем-то наделены и обделены в одно и то же время. В одинаковой степени.

4

      От Циглера пришло письмо, он обещал поставки и посылал почтой договор на первую отгрузку. Все складывалась хорошо. Я поехала в Екатеринбург.
      … Придется, в конце концов, на них работать. А почему придется, почему надо? Чтобы иметь миллион долларов? Чтобы хорошо жить? Но жить ведь можно и без этого миллиона долларов. Мы покупаемся только тогда, когда хотим слишком многого, тогда-то и начинаем продаваться, и в то же время когда есть что продавать в себе, есть что, так сказать, не зарывать в землю. Например, таланты, наша красота, наши никому не нужные книги, песни, открытия и достижения. Когда нас мучат наши таланты и наша невостребованность. Мы хотим, чтобы всем, что мы имеем, люди пользовались. Вот тогда-то мы и покупаемся, тогда мы начинаем на их индустрию работать. Когда боимся, что то, что мы имеем, никто не увидит, и что мы этим как бы пользы не принесем. А на самом деле это обман себя. Они нас покупают на наши же способности. На наши достоинства, на нашу красоту. Нам хочется все это применить, продемонстрировать, и, в конце концов, идем на сделку, уступки, лишь бы твои достижения служили людям. И ты попадаешь в рабство конвейера. Становишься несвободен. Господи, что миру от всех нас надо?


      Нет, я свободна. Все очень просто. Я ведь могу не применять свои способности, свою одаренность.. И я все равно смогу жить. Я смогу видеть мир, познавать, дышать, восхищаться красотой окружающей жизни, и эти свои способности применять в малом кругу. Я свободна.
      Не бояться, что у тебя что-то отнимут. Вот будешь ты исследователь или писатель, никому не нужны твои творения, открытия, а значит, ты не сможешь и дальше творить и открывать, все твои старания идут насмарку, никто это не воспримет, тебя, красивую, не увидит, ты зря работала, зря пестовала свой дух - вывод при этом должен быть: ну и что? Ну и не воспримут, и никто не прочтет, не увидит, не узнает, все насмарку, но жизни тебя же не лишают!. А то, что ты делала, сделала, все равно проявиться, если ты считаешь, что открытие, то благодаря парности мировых открытий, обязательного содержания этой информации в ноосфере, открытие все равно увидит свет, а твоя красота будет светить детям, и тобой не донесенное до людей не будет потерей.
      Считается, что нельзя жить без денег, нельзя жить не предавая, не продаваясь, не торгуя своей внешностью, не жертвуя нравственностью. Можно. Жить-то как раз можно. Без больших денег, без мировой славы, без подиума, без последних достижений науки и техники в твоем быту жить можно. Что-то из завидного заполучить, да, часто не предавая и не продаваясь, нельзя. Что-то заполучить, не жертвуя, не поступаясь, не получается. А жить-то, просто жить, вполне можно. И жить счастливо можно. Умирать тебе, чтобы жить нравственно, совсем не придется. Смерть тебе не грозит… Никто тебя в монашество не загоняет. Живи. Радуйся. Люби. И славь жизнь! Отдай себя тому единственному, о ком ты вздыхаешь по ночам, и забудь о целом мире.
      И получается: смысл жизни лишь в том, чтобы отказаться. От своей красоты, от как бы идущих тебе в руки, а на самом деле очень подозрительно пахнущих, больших денег, от выгод, которое несет твоя внешность или твое рождение, или твой ум. От удачи, от благоприятного случая, от выигрыша. И даже от объективных заслуг. И твоя задача лишь отказаться, дальше тебя уже судьба сама понесет, отказаться, как раньше называлось, от посланного тебе искушения. И все, ты свое заслужила, тебя отметили, отметили всюду, и на земле, и кто знает, может быть, по крайней мере, хотелось бы на это надеяться, и не на земле тоже.
      И ты счастлива. Ты совершила свой единственный и возможный в жизни подвиг.

5

      И наконец последнее…

      Через год-другой я рожу ребенка. В конце концов, все равно ведь рожу, не смотря ни на что, ни на какие бедствия и неблагоприятные ситуации в мире… Или их будет несколько, я еще не знаю. Но я уже заранее представляю своего первенца.
      Милый мой малыш!..
      Я не сделала в жизни ни одного аборта. Я никогда не пользовалась гормональными средствами. Я берегла себя для т е б я.
      Милый мой ангел! Я еще не знаю, кто будет наш папка. Я могу только догадываться и надеяться, что это будет он… Все-таки именно он. С этим его обычным, как всегда, неискоренимым миром страшных сугубо мужских идей. За которые мы, в конечном счете, их как раз и ценим…
      И я научу тебя жить под этим солнцем. И я научу тебя любить людей. А главное, я научу тебя любить Бога. Потому что это самое прекрасное, что только может быть на земле.
      За него не надо воевать. Бог не требует от людей армий и воинственных действий. Бог приходит к тебе сам, как радость, успокоение и добро. Как осознание истины, вытесняющей комплекс несмышленого молодого подростка, способного только зубрить и запоминать и в то же время мучаться от осознания того, что ты не в состоянии понять и десятой доли того целого, в которое пытаешься проникнуть, полагая, что вся незадача в незнании каких-нибудь нужных формул или терминов. И ты найдешь ключ, тебе все станет понятным сходу, лишь только ты Его отыщешь, тебе откроется весь мир, мир счастья, малыш, мир понимания и мечты. Той мечты, какая приходит к нам во сне и потом смущает нас своей невоплощенностью все остальное время суток.
      И ты будешь счастлив, малыш, в конце концов…





      Из книги «Только любовь…» М. «Вагриус +», 2009.