ИСПОВЕДЬ СОБЛАЗНИТЕЛЯ

     Господи, какой у нее был задик! Он заранее просит простить его за подобное выражение — но тем не менее: какой задик у нее был!.. Какие юбки она могла надевать на него... Короткие, длинные, плиссированные, в обтяжку, замшевые, вельветовые, сафари — и все они шли ей!..
      Когда она поднималась и шла, по коридору, по учительской, по улице, он не мог оторвать от ее спины взгляда. Он тогда находился в счастливой поре, когда особенно нравился женщинам, и знал, что и ей в тот, числе, и поэтому мог бы себе позволить немного побыть равнодушным, пресыщенным, невозмутимым, порисоваться... Но тут, как он ни крепился, как ни старался выдержать свою линию, не потерять собственное достоинство, он не мог быть таковым. Он был готов унижаться, просить о снисхождении, пресмыкаться, боготворить, носить на руках...
      Когда она садилась, натягивая бедрами ткань платья, под которым обозначались линии спины и колен — спина как крутобокая ваза, а линии колен образовывали острый треугольник, основание которого лежало на уровне крыльев таза, высоко над сиденьем стула, что придавало ей изящную царственную осанку, которая сейчас впору лишь киногероине из фильма про давнюю жизнь.
      Задик... Господи, что может быть еще привлекательнее в женской фигуре этой правильной выпуклой округлости, этого нежного божественного овала, перехваченного талией наверху, плавно и незаметно, под платьем, переходящего в стройные высокие ноги? Что может быть еще прекраснее, трогательнее, изящнее, женственнее, желаннее, наконец.
      И что можно испытать, когда она к тому же наклоняется, чтобы застегнуть себе сапог...
      А потом она поднималась, открывала рот и говорила:
      - Любовь — это неземное чувство. Любовь, дети, это когда двое принадлежат друг другу навечно...
      Он сидел за последним столом в углу — урок был открытым, и на нем присутствовали почти все учителя — и чтобы случайно не сорваться, прятал голову за спины учеников. И только уже потом, в учительской, на обсуждении давал себе волю:
      - Лида, ты дура!.. Ты сама любила когда-нибудь? Или про любовь только в книгах прочла?..
      Лида краснела и терялась. Потом, позже, она научилась уже отвечать на его реплики. Отвечать что-нибудь типа: "Опять ты со своими грубостями", — но даже и когда привыкла, все равно, зная его, редко отваживалась в его присутствии открыть рот. Первое же время он вообще повергал ее в полнейшую растерянность:
      - Какую чушь ты несла! Ты говоришь, мы должны жить честно, говорить честно, до конца честно, всегда и во всем... А вот, предположим, ты врач, у твоего больного рак, и ему остались считанные дни, почему ты не скажешь ему об этом честно?.. Или насчет твоего благородства: третий должен уйти... Да и не только твоего, всех вас, фантазеров, любителей рассуждать красиво. Допустим конкретную ситуацию, мы с тобой любим друг друга, но есть еще одна, третья, так поди и утопись, чтобы нам с ней было хорошо...
      Когда он первый раз ее поцеловал, она расплакалась. Это было восьмого марта после вечернего застолья в кабинете директора. Они тогда весь вечер танцевали вместе, говорили, смеялись, пили кофе, а потом в гардеробе он ее поцеловал.
      Он потом все говорил: "Тебя даже и обижать-то грешно, такая ты дура. Не представляю, как ты замуж выходить будешь..."
      Он действительно не мог себе представить, как с ней быть. Ему было жалко ее и досадно, и он не знал, как со всем этим распорядиться.
      - Тебе надо бы дурака, — рассуждал он, сидя напротив нее на перемене у доски с учебными планами. — Такого же, как и ты. Вы бы вместе с ним на берегу, у реки, сидели бы, говорили бы и смотрели на облака. Только зачем вот вам жениться в таком случае, не представляю...
      Впрочем, он прекрасно сознавал, что ей нужно. Ей нужен муж. Тот любимый, с которым она будет счастлива всю жизнь. Она об этом мечтает, это ее сокровенные мысли. Она подарит мужу все: себя, свою молодость, верность, заботу, любовь, доброту, — она будет завиднейшей из жен, правильной, цельной, идеальной, на всю жизнь, до самого конца, до самой смерти. Он даже воочию представлял, как она мечтает об этом, как думает, как расписывает в мыслях, уносясь в фантазии, перед сном. Как будут они счастливы, проживут жизнь бок о бок и умрут в один день. И пусть это глупо и наивно, и редко осуществляется, так, что даже можно сказать, этого нет вообще. Либо муж уйдет, либо запьет, либо ссоры начнутся, либо изменит, исчезнет, либо еще что, а то и самой скучно станет, что хорошо это только в книгах и воображении — но он уважал чужие желания и о том, что они у нее существуют, помнил всегда.
      Но от того, что он помнил о ее, его желание не становилось меньше.
      - Обмануть бы тебя,- задумчиво говорил он иногда, глядя на нее с грустью, а она в ответ только опускала глаза.
      Но потом, обрадованная его вниманием, покрывалась радостным румянцем, начинала неестественно бойко болтать с коллегам, оживленно смеялась и, продолжая чувствовать на себе его глаза, еще и поднималась из-за стола, чтобы пройти перед ним к расписанию и обратно.
      А его взгляд с каждым днем все темнел...
      И когда он однажды поцеловал ее вторично и вместо ожидаемых слез вдруг почувствовал ко всему прочему ее неожиданную горячность, страстность и отданные ему в полное его распоряжение губы, он в свою очередь растерялся сам, не в силах прийти к выводу, чем это завершить, и перед подобной пылкой беспамятностью и возлагающейся на него ответственностью встал в совершеннейший тупик.
      И когда они теперь задерживались после устраиваемых праздников у кого-нибудь из своих коллег дома и он чувствовал, что она от одного его первого прикосновения, от одной его первой ласки уже обмирала, полностью теряя сознание, и становилась мягкой как воск в его руках, он, закусывая губы и задыхаясь от признательности и собственного головокружения, готов уже был зацеловать ее как маков цвет и мучился от того, что этого нельзя сделать, хотя отчетливо понимал, что именно это в данный момент ей и нужно.
      От столь бесконечной и постоянной сдержанности, запрета, "долга", у них, ополоумевших однажды от собственной страсти, промучивших себя всю ночь напролет стоянием в ее подъезде, получилось даже неприлично.
      - Да... Дали мы с тобой вчера подумать,- произнес он на другой день на работе не без смущения, однако легко и стараясь перевести все это в шутку. Лида же в ответ посерьезнела и замкнулась, отвернувшись от него на весь десятиминутный перерыв.
      А на следующей перемене он получил из ее рук запечатанное в конверт и торжественно адресованное ему письмо.
      "Ты так дурно, так грубо вошел в мою жизнь. Так чудовищно растоптал все, что у меня было. Так грязно и низко извратил мои желания и мечты..." Ну и так далее.
      Он всей душой ненавидел патетику, а эпистолярно-сентиментальный жанр в особенности, и поэтому тут же подошел к ней объясниться.
      - Ты дура! — сказал он. — Если я дал тебе понять, что в чем-то чувствую себя виноватым, это не для того, чтобы ты расправила крылышки, и не от того, что считаю получившееся у нас плохим. Плохо другое: то, что через это бесконечное беспокойство о твоей злосчастной невинности, мы позволили себе опуститься до такой степени, что довели себя до этого!..
      После слов высказанных им подобным образом он пообещал ей с жалостью к ней уже покончить, перестать быть столь щепетильным в отношении ее "чести" и столь строгим к себе. Но прошло еще долгое время, прежде чем он наконец решился.
      А Лида со своей стороны поспешила его в этот раз оправдать. Оправдать и его самого и его слова и предупреждения. Постаралась, чтобы было самой легче, истолковать их по-своему. Она давно уже научилась гнать от себя все, что в нем было для нее неудобного, не желаемого, все, что не укладывалось в ее представления о людях, и обтесывала его по собственному образцу.
      "Это он все только так говорит,- объясняла она его себе, - а на самом деле он хороший". Полагая, видимо, посредством какого-то чисто женского логического выверта, что в противном случае - то есть если человек все же решится на близость с желанной женщиной — он должен быть плохим.
      Но он наконец все же решился. Они уже побывали несколько раз у него дома, и он уже больше не мог владеть собой и выносить подобную муку, и несмотря на то, что продолжал помнить об этой ее самой главной в жизни иллюзии, он, тем не менее, заговорил.
      Они стояли в школьном буфете после обеда у высокого столика, допивая чай, и он сказал, что им нужно серьезно поговорить. Они уже кончали обедать, нужно было уходить, и он замялся, не зная, как начать.
      - Не знаю, как и начать, - сказал он.
      И, посмотрев на нее, испугался, догадавшись по ее лицу, что она себе уже понапридумывала, уже что-то там понафантазировала, в соответствии с ситуацией наплела.
      - Полоумная! Ну почему ты уж до такой степени-то дура!.. И чтобы думать так больше не могла. Идиотка... Я просто замялся, решая, как сказать, чтобы не получилось для тебя слишком уж убийственно, чтобы помягче прозвучало...
      ...В общем, так... Самым страстным желанием моей жизни в данный момент является желание тебя обмануть. Поняла? И я обману.
      - Да, я чувствую, что если поеду к тебе еще раз, то так и случится.
      - Верно. А обману я тебя все равно. И лучше сейчас, пока у нас есть влечение, чем потом, когда влечение кончится, и все у нас с тобой получится из-за досады и раскаяния, что не воспользовались этим моментом вовремя, что так бездумно его упустили.
      - А потом твой момент кончится.
      - Правильно, я и говорю, что обману.
      - И я буду горько жалеть.
      - Жалеть будешь, но не настолько горько.
      - Но ведь все равно так будет...
      - Да. Но не в этом дело. Жалеть ты будешь, даже если у нас и ничего не будет, когда вспомнишь, например, о не случившемся в старости. Жалеть будешь именно от того, что у нас ничего не было. Совершенное безумие не делать что-то только из-за боязни, что это что-то конечно... Да и я, в общем-то, о другом. Мне вот что нужно. И это как раз то главное, что я хотел в самом начале сказать... Мне нужен твой цикл.
      - Что?!
      - О, я понимаю, извини, проза. Но мне это нужно... Чтобы не дай бог не сделать тебя уже действительно несчастной на всю жизнь и чтобы потом, когда пойдет поэзия, мы об этой прозе не заикались, тогда это будет уже неуместно...
      За тобой я оставляю право отказа. Скажи мне только свой цикл, на всякий случай, а вдруг...
      С большим трудом ему удалось вытянуть из нее необходимое...
      - Только о себе думаешь...
      - Ты все равно вольна в выборе, пожалуйста... Но я то знаю, что никакого выбора у тебя нет, ты хочешь того же...
      Она и теперь в своих мыслях все же умудрилась совершить акцию его оправдания. И в этот раз, как и во все прочие. Оправдывать и находить "красивое", "высокое", объяснение тому, что он говорит и всему тому, что они с ним делают, что у них, вопреки всем ее принципам, было — она продолжала всегда. Это уже осталось у нее в крови. Стыдиться она не переставала. Даже потом, когда это у них уже было. Было, наконец, несмотря ни на что, первый раз, прямо в открытой степи, на земле, так что ее согнутые в коленях ноги все перепачкались в грязи, белье под задиком вмялось глубоко в землю, а из волос пришлось потом доставать комья чернозема, даже тогда, хотя он и освободил ее от трудной оценки происходящего, сказав за нее, когда поднялся сам и помогал подняться ей и отряхивал от земли ей спину: "Какой кошмар! Неправда ли, Лида? Какой ужас!" — она и тогда, хотя и поднялась с земли уже счастливая, хотя и понимала уже всю комичность своего поведения, но не добавить, пусть даже и с удовлетворенной улыбкой на лице: "Конечно, ужас!" — она не могла. Это у нее уже осталось на всю жизнь.
      Но так было потом. А в то время она продолжала еще давать себе зароки: к нему не ехать. Никогда. Ни при каких обстоятельствах. — И ехала. Говорила, что это безнравственно, что это грубо, бесстыдно — и сама вздрагивала и замирала, стоя с закрытыми глазами, без движения, опустив на его плечи руки, когда он целовал ее ноги или, крепко обняв, прижимался лицом к ее животу.
      "Это он таким только кажется..." — продолжала думать она.
      "А на самом деле я хороший..." — договаривал уже он, угадывая ход ее мыслей и заранее уже высмеивая их. И умилялся тому, как она противилась, не желая ехать к нему домой, так что ему приходилось тащить ее под руку, тому, как упиралась до самой машины и даже, когда садилась в такси, снимая перчатки, поправляя волосы и устраиваясь поудобнее на сидении, говорила:
      "Все равно я к тебе не поеду..."
      А потом дома в соответствии с моментом он говорил что-нибудь типа: "Ну, самое время для тебя сказать "ты меня теперь не уважаешь».
      Он высмеял ее абсолютно всю, вместе со всеми ее принципами и воззрениями, мыслями и желаниями, полностью лишил ее возможности проявлять себя, он подавил ее целиком, он предугадывал каждую реакцию, каждую реплику, фразу, какую она только намеревалась произнести, и… обесценивал их. Он заранее предвидел все ее действия и предусмотрительно лишал ее возможности совершать ненужные поступки. Но переубедить и обратить в свою веру все же не смог. Внутри себя она оставалась себе верна. Внутренне, когда его уже не было, она твердила свое. И свято верила, что в мире есть единственный, суженный, вторая половина, принц ее — и он уже был им. Что любовь — это божественное чувство, откровение и дается человеку только раз в жизни. Что невинность — высшая добродетель девушки, а стыдливость - неотделимое ее качество. И верила множеству других истин, которые вычитала из книг, которые впитала дома, на которых выросла и которые, не в силах объяснить ей ни самое себя, ни причин бытия, ни мыслей ее, ни поступков, все же составляли всю ее духовную жизнь.
      И твердила это даже после того, как еще недавно кричала, кусала ему губы, царапала  спину... Она имела удивительную способность изгонять из памяти все, что ее не устраивало, убеждая себя, что этого не было. Не хотела, чтобы так было, а ничего уже не сделать, нельзя изменить, вернуть, исправить, никакого выхода... — тогда, значит, не было вообще!..
      И этого действительно не было. Она и думать об этом не думала, ей даже напомнить нельзя было, она улетала куда-то в ответ, исчезала или хмурилась, раздражалась. Но потом вновь отделывалась от всех этих мыслей, прогоняла их из сознания и снова становилась веселой и наивной, говорила милые глупости, дула на поцарапанный пальчик, по-детски хныкала, когда ее заставали в неловкой ситуации от стыда. И имела невинное выражение лица. И это было жутко волнующим зрелищем, и он долгое время не мог от памяти о ней освободиться, и долго еще она занимала все его фантазии и ум.