Лев Аннинский Охота пуще воли.

 




ОХОТА ПУЩЕ ВОЛИ

Кто спасёт русскую отчизну?

 

1.Вклад Михельсона

- Михельсон, ты – писатель!

(П.Волков,олигарх,кличка - Петруччо)

 

   Что за «Михельсон»? Он же Михеев. Алексей Михеев. Писатель, как и следует из деланно-изумлённой реплики Петруччо. Автор «Фабрики миллионеров» и ещё дюжины книг. Как о писателе я о нём, по обязанности литературного критика, тоже скажу. Так ведь и «Михельсон» не случаен!
   Потому что поколение, представляемое (и живописуемое) Михеевым, прежде, чем рухнуть в перестроечную базарно-рыночную бучу, училось в советской школе, из программ которой ещё не вымарали литературу, так что Михельсон скорее всего влетел в головы наших чуваков из «Железного потока» Серафимовича. А если историю им преподавал приличный специалист, то покровителем Михеева мог оказаться тот Михельсон, что разбил в уральских степях Пугачёва и взял в плен Чику. А если учесть, что некоторые особо шустрые кореша из первого послевоенного поколения кончили советское институты и успели поработать в оборонке, то не миновать им было того Михельсона, чьи работы по термодинамике и физике горения вошли в золотой фонд мировой науки. А уж если учесть, что время от времени эта фамилия пишется в михеевских текстах во множественном числе и с маленькой буквы (что выдает в авторе лихую задиристость и чувство юмора), - то придётся этот псевдоним принять как новый товарный знак качества.
   Не только этот. Петруччо – тоже кликуха. Из времён «разрядки», международных фестивалей и Синьора Помидора, потеснившего на детских утренниках гайдаровскую «школу». Не менее значима однако и настоящая фамилия этого мужика: Волков. Одинокий волк в мире одиноких волков эпохи остервенившихся олигархов, каковым прямо и описал его Михельсон, то есть Михеев, в повести «Юность олигарха» и косвенно – в примыкающих к этой юности дальнейших очерках.
   Так это очерки? А разве не та «чисто художественная» проза, которая пишется о вымышленных героях и обстоятельствах?
   И то, и другое.
   Как-то Михеев испугался, что в его очерке о том, как в России заработать большие деньги, иные умники узрят пособие по воровству, - и поспешил «со всей ответственностью заявить, что всё, там описанное, болтовня, выдумка, художественная фантазия».
   Это определение художественной прозы можно отнести в сферу всё того же Михеевского юмора. Однако в лирических рассказах он именно «чистый художник» (иногда мелодика текста напоминает сухой щёлк ломающихся сучьев в тайге, иногда – накат волн через озёрные камыши). Но не эта лирика составляет уникальность Михеева-прозаика, а именно его повести, декорированные под «очерки».
   Откуда в них аура художественности?
   Оттого, что висит в воздухе ощущение сверхзадачи, попытка осознать… то ли судьбу мироздания, до которого у Создателя не доходят руки, то ли шансы Отчизны, которую пора спасать, и уж точно – встречу или невстречу «двух потоков продукции».
   Какой продукции?
   Психологической.
   Вот и надо почувствовать эти уровни. На одном уровне – сырые и копчёные куриные тушки, взятки ветнадзору, подарки поставщикам, китайские улыбки наезжающим крышевателям и прочие предпринимательские будни-праздники. А поверх – встречные потоки: спрос – предложение, мода и безработица, крутые мужики, идущие в ОМОН или в бандиты (по типу неотличимые друг от друга), и наконец судьба страны, качающейся на встречных потоках меж волей и неволей (дрожь индивида в зазоре меж законом и беззаконием)…
   Вот эта-то непрерывная вибрация уровней и создаёт музыку текста, скрупулёзного «внизу», где складываются цены, и непредсказуемого «вверху», где гонимые ветрами истории встречаются потоки.
   Литературная техника тут, можно сказать, наследственная. Алексей Михеев вырос в семье «популярнейшего в 60-е годы в Сибири писателя-детективиста».
[1] Сын отлично знал пути в журналы и издательства, он начал печататься в 70–е годы, сначала в «Сибирских огнях», потом в «Новом мире», к концу 80-х дождался своей книги в «Советском писателе», после чего издательство дало дуба вместе с советской литературой, в которую молодой автор, казалось, уже вписался, ибо вместо отеческой поддержки молодых талантов воцарилась – даже и среди патриархов словесности – такая паника, что о литературной карьере в старом, советском смысле слова пришлось забыть. Тогда и закрепилось в сознании Михеева самоопределение, каковое я приведу здесь как психологически окончательное:
   «Писатель», «тунеядец» и «диссидент», не являющийся членом Союза».

   Характеристика, замешанная на «встречных потоках».
   И неотвратимая, если задуматься о судьбе поколения, ярчайшим исповедником которого чувствует себя Михеев.

   Поколение – первое, родившееся в войну и возросшее в первые послевоенные годы. В годы похоронок и нехваток. В отличие от своих старших братьев, они не запомнили довоенной действительности как утраченного рая, они запомнили послевоенный ад как рай, - у них не было другой точки отсчёта.
   Поколение это – последнее, родившееся в сталинские годы - возросло в обстановке непоколебимой веры в светлое будущее, то есть в коммунистический рай.
   Что усвоил юный пионер? Кристальную честность (за каковую был даже произведен в хранители школьной кассы). Кодекс строителя нового общества (другого не предполагалось). К железному этому кодексу Советская власть успела добавить в его школьные годы урок труда (что весьма пригодилось выпускнику 1966 года, когда он понял: кесарево кесарю, а слесарево слесарю – возблагодарил он тогда школу, что обучила его, помимо великой литературы от Ломоносова до Серафимовича, ещё и токарному делу). Пригодилось эпоху спустя.
   По идее эти послевоенные дети должны были присоединиться к старшим братьям – невоевавшим спасёнышам Великой войны, к которым в те самые 60-е годы приклеилась кличка «шестидесятники». Кем только не перекрестили тех спасёнышей впоследствии, когда полные неубитой веры 60-е сменились смутно-предгрозовыми 70-ми: оказалось, что они слепые апологеты тоталитаризма, наивные проповедники либерализма и уж точно – гнилые интеллигенты (принюхался тогда Дмитрий Галковский и объявил, что шестидесятники дурно пахнут).
   Михеев тоже принюхался. И дал шестидесятникам несколько иное определение. Исчезающие романтики. Последние носители Идеи. Цвет и гордость коммунистической эпохи.
   Эта абсолютно точная (на мой взгляд) характеристика (расходящаяся, как я уже сказал, с общим поношением) особенно впечатляет, если на этих экзотических последних идеалистов посмотреть из рядов следующего (послемихеевского) поколения. Где уже ни романтики, ни экзотики. «Ни культуры, ни высокого искусства. Образованность — пустой звук… Презентации, журфиксы, сникерсы, тампексы… И никакого тебе "полета души", никакого надрыва, самообмана, веры в светлое будущее, завиральных теорий и поводырей. Боже мой, вам не позавидуешь. На самом деле: такая тоска».
   Уходит мечта – приходит тоска. Разница между поколением последних мечтателей и поколением, мечту утратившим, - та, что «шестидесятники» со всей их наивностью попытались что-то сделать: оздоровить идеологию, войти в структуру (и в партию тоже), вернуть монстрам человеческое лицо, «вернуть словам звучанье их первородное», а их молодые собратья поняли: ничего не вернуть, не очистить, не облагородить.
   Что тогда делать?
   Сохраняя формальную лояльность, эти разуверившиеся дети Системы нырнули в её пазы и щели, то есть в бойлерные и котельные, чтобы безнаказанно созерцать «звёздное небо над нами и нравственный закон внутри нас». Этому поветрию «сторожей и дворников» отдал дань и Михеев: приехав в Москву из родного Новосибирска, он нанялся дворником, получил место в общежитии и повёл отшельничий образ жизни, свободный и простой (выметя двор, шёл в Ленинскую библиотеку, читал, писал, переводил…).
   «Счастливейшие годы моей жизни».
   Я сознательно совмещаю эти субъективные оценки с объективными вехами биографии писателя, ибо речь идёт, строго говоря, не о биографии автора, а об истории души его «лирического героя». Что куда важнее для системы ценностей и для оценки пути.
   Так вот: когда «счастливейшие годы» кончились, и осталось позади студенчество (с песнями битлов и турнирами весёлых-находчивых, с участием в полузапретных семинарах и запретных демонстрациях, вызывавших вызовы в КГБ), а потом миновали и «безвластные 80-е» (с поисками смысла жизни в мрачных кухонных диспутах), а когда кончилось и это безвременье, и разразилась Гласность, - вышли сторожа-дворники на улицу и обнаружили, что страны – нет. Исчезла. Или так: территориально и этнически она, может, и осталась, но… перестала быть домом. Пустое место…
   Пустое - для приложения сил. Для тех, кто решится начать с нуля. Для тех, кому Ельцин сказал, что делать можно всё.
   Тут и Петруччо тоже кое-что сказал. Когда они с Михельсоном провернули первую операцию по перегону автомобилей из края, где эти борта дешевы, в край, где они дороги, - сели делить прибыль. Тут Петруччо сказал:
   - Тебе только десять процентов.
   - Почему? – поперхнулся Михельсон, надеявшийся на пятьдесят, а потом, овладев собой, поинтересовался: - Почему именно десять?
   - Потому что я так хочу.

2.Вклад Петруччо

- Петруччо, ты – философ!

(А.Михеев, писатель, кличка Михельсон).

 

   Снизойдя до объяснений, Петр Волков, он же Петруччо, произнёс:
   
- Ну, дам я тебе денег – что ты сделаешь с ними? Ты же с ума сойдёшь. Нельзя вам деньги иметь. Не умеете вы их иметь. Не приспособлены. Деньги – тьфу! Главное – правильный взгляд на жизнь.
   
- А какой это правильный взгляд? – очнулся Михельсон.
   
- Такой, какого у вас нет. Равнодушие нужно. В том числе и к деньгам.
   
Разбираясь в этом взгляде, Михеев написал повесть «Юность олигарха»
   
Как во всяком жизнеописании, взятом от нуля, нулевая отметка важна символически: Пётр Волков появляется на свет в маленькой пригородной деревеньке под Новосибирском (а мог бы и в бараке, оставшемся от эпохи пятилеток).
   
Как во всяком жизнеописании, доведённом до настоящей кульминации, сегодняшний Петр Волков представлен нам в собственном трёхэтажном коттедже, выстроенном на берегу озера в экологически чистом районе. Район называется «Посёлок Изумрудный», улочки там тихие, сосны вокруг кирпичных стен излучают кислород, из будки высовывается охранник: «вы кто?» - созванивается с хозяином и докладывает, что тот принять гостя не может, ибо занят делом.
   
Меж двумя этими точками – путь, на котором два пункта, или этапа имеют для анализа общей ситуации важное значение.
   
Первый пункт, то есть «выход из ситуации»: на месте послевоенных «нахаловок» Советская власть успевает построить в пригородах индустриальных центров кварталы панельных домов. И хотя жильё это (квартира о полутора комнатах с совмещённым санузлом) несравнимо «современнее» и бараков, и полуразвалившихся деревенских домов, - в этих кварталах вырастает не юная смена строителей коммунизма, как мечталось проектировщикам, а бандитская мафия, которая начинает уличную войну за право грабежа (репортажами о таких «гверильях» в духе Аль-Капоне запомнились позднесоветские газеты).
   
И здесь кончается искусство, и дышат почва и судьба.
   
Судьба продолжается на совершенно другой почве. Хотя и среди той же Западно-Сибирской равнины - в сердце Барабинских болот. Среди камышей вытоптан кусочек берега. Растянута большая палатка, под её навесом поставлена маленькая, для ночлега. Таган с паяльной лампой, баллоны с газом, ведро с утиной похлёбкой, мешок с крупами, связка лука, пара сотен патронов, пара ящиков водки, кипа старых журналов и раскладной стол. Рай.
   
В этом раю особое чувство вызывают журналы. Ибо перед нами не просто выход охотников на тягу, нет, это выход души из плена обыденности. Ехать по шоссе, трястись по колдобинам, трюхать пешком с десятками килограммов на загривке. Охота пуще неволи? Пуще воли? Нет, ещё пуще: перед нами братство, чистящее себя под Аксаковым, Пришвиным, Бутурлиным, собирающееся не ради пары уток, подстреленных на тяге, и не ради мешка орехов, добытых в кедровниках на шишковании, а ради духовной задачи.
   
Петруччо по хитроумному косноязычию своему эту задачу не формулирует – он свои чувства прячет, зато Михельсон, с его хитроумным красноречием, формулирует охотно:
   
- Это – полностью отдаться природному и непосредственному в тебе. Это – всплеск всего чувственного и естественно-бессознательного. Это – дань нашей животной природе. Дань вообще всей жизни, существующей на земле. Всё это имеет некий тайный глобально-космический смысл. Главное в охоте – не охота, а общение с Ним…
   
С кем?!
   
«С Богом, что ли…», - искренне отзывается Михельсон. Атеистическая советская закваска не даёт поверить в канонического Бога, так что общение с Ним идёт… издалека, что ли… иногда же – в компенсацию – «накоротке». В общем, Бог если и есть, то Он одинок «в своей вселенной», томится и изнывает «от тайны своей божественной сути».
   
Тайна уходит от ритуально-церковного разрешения и остаётся во глубине сибирских руд и в самосознании михеевского «лирического героя» как загадка силы, ищущей применения.
   
Сила есть! Тут помогает общесоветскому, октябрятско-пионерско-комсомольскому закалу – закал характера: особая уверенность в себе, чувство корня, идущего от землепроходцев, ссыльнопоселенцев, железоделателей, трудами коих прирастало и прирастать будет могущество страны.
   
Однако последняя фракция советской общности собирается с силами на «охоту» - из чувства опасности: чуют подступающую катастрофу, противопоставляют ей легендарную сибирскую звероватость. «Вселенское соитие» в противовес немощи «дачников».
   
Вот на какой почве вырастает и набирается сил Петруччо, он же волк среди волков – Пётр Волков.
   
Два словечка здесь взывают к дополнительному комментарию. «Соитие». И «дачники».
   
Первое – в прямом, биологически простом и ясном смысле. С подробностями не столько даже физиологическими, сколько технологическими. Со смакованием того, на сколько сантиметров что куда торчит и сколько минут или секунд требуется для счастья. Со всеми ли тёщами переспал герой. И вообще каково жить этим охотникам между грудастых тёлок и визжащих истеричных жён.
   
Михеев отлично понимает, что «действо спаривания посторонних у людей, любящих рассуждать о смысле бытия, вызывает чувство некоторого омерзения, печали скуки». Должен признаться, что я отношусь именно к таким людям. И по причине воспитания, которое в советские годы строилось не «на спазмах сексуальной революции» (на которую охотно ссылаются в компании Михельсона и Петруччо), а «на принципах высокости и серьёзности» (как формулируют писатель и философ). Я почему-то думаю, что интимные акты должны происходить интимно, а не «на краю раковины». Сексуальная одержимость, принимающая демонстративный характер свидетельствует, я подозреваю, скорее о недоборе потенции, чем о её излишке. Но речь не о моих предрассудках. Речь о философе Петруччо. Там ведь не просто «эротическая гора мышц». И «на краю раковины», происходит вовсе не то, что теперь называется «траханьем», но – «вселенское соитие», в ходе которого «вечно вожделеющая материя приходит в норму».
   
Вот эта новая «норма» и побуждает меня читательски притерпеться к «сублимации либидо». Тут и впрямь есть «какая-то искренность, непосредственность, страстность, наконец». Искупаешься в озере, потом в баньку, а там эта кадра… та, которую сам хотел. Удовлетворишь потребности, и гляди себе вдаль на гладь вод. Вдали от цивилизации.
   
Определение, которое при этом получает цивилизация, - «дачная». Слово «дачник» в концепции А.Михеева вмещает: крохоборство, практичность, трусость, беспокойство за свою вонючую жизнь, скопидомство, потребительство…
   
Следите за динамикой признаков?
   
…страсть окультуриваться, обустраиваться, комфортизироваться, улучшать природу, осваивать, оседать…
   
Теперь воссоздадим портрет наших охотников по принципу антитезы: не оседать, не осваивать, не улучшать! Кочевники, что ли?
   
Линия раздела: в европейской России – цивилизованные граждане, изнеженные и слабые. Настоящие же наши соотечественники – по азиатскую сторону Урала.
   
Я пытаюсь наложить эту нынешнюю геополитическую демаркацию на демаркацию идейную, советских времён, которую герои Михеева усвоили с юности: там по одну сторону была вера в Идеал, по другую – подлое безверие. А вообще какая-нибудь «природа» была? Или один только Кодекс строителей коммунизма?
   
Кодекс кодексом, - объясняет Михельсон, - но были люди природно одарённые, которым в том, идеологически выструганном обществе от естества пофартило выделиться на общем фоне. «Состояться полноценно хотя бы в чём-то одном». Допустим, в литературе – если был наделён человек соответствующими способностями. Или в науке – при том же природном условии. Или в артистизме – если бог дал ещё и соответствующую внешность.
   
Хорошо, отнесём на особый счёт этих природных счастливцев… сколько их там? Процентов 15? А что должны были делать остальные 85? Те, у кого не обнаружилось ни таланта, ни прочих данных для славы и власти – они как жили? А их миллионы. Что же, те миллионы, которые не могли реализоваться при Советской власти, должны были ощущать себя ущербными! Что они делали? «Пили, мрачно рассуждали по кухням, мучались поисками смысла жизни, читали книги…»
   
Ничего себе ущербность! – комментирую я этот перечень. И Михеев, словно угадывая мою читательскую реакцию, спешит сбалансировать картину: «Своеобразнейшее было время в истории человечества! Подобного явления не было нигде и никогда. Время неудачливого маленького человека».
   
То есть: того самого, который этот свой маленький мир окультуривал, обустраивал, осваивал, выстраивал на дикой природе своё осёдлое «дачное» место?!
   
Михеев мои подначки предвидит. И парирует: да, Советская система, включая и пресловутый социалистический реализм («который лишь очень несерьёзные люди могут считать пустым местом в искусстве»), - гордость и надежда человечества. И вот когда она в одночасье рухнула, на её месте обнаружилась пустота. Пустое место. Пустое поле для деятельности. Делай, что хочешь, даже если ничего не хочешь.
   
Пустились делать. Что? Деньги. Выместили комплексы. Заполнили пустоту.
   
Дальше – два сюжета. Кто слишком приклеился к деньгам, тот не выдержал риска, разорился, получил от конкурентов пулю. Или пошёл по миру. Или спрятался в щель. А кто в деньгах увидел лишь условные знаки и сумел на них наплевать, - тот выдержал. Из подсобки, где помогал разгружать товар, вышёл в олигархи, переселился в трёхэтажный коттедж…
   
- Петруччо, твой смысл жизни – стать миллионером?
   
- Михельсон, ты какую-то хреновину порешь. Я ведь тебя не о смысле спрашиваю.
   
Как истинно русский философ, Петруччо не тратит сил на такую хреновину, как метафизические дефиниции, он философствует практически, то есть делает то, что в данный момент хочет.
   
«Просто делает, и всё».

 

3.Вклады Энгельгардта, Алксниса и Фукуоки

 

Александр Энгельгардт:

   «...Поужинав, я ложусь спать и, засыпая, мечтаю о том, что через три го­да у меня будет тринадцать десятин клеверу наместо облог, которые я теперь подымаю под лён. Во сне я вижу стадо пасущихся на клеверной отаве холмого­рок, которые народятся от бычка, обещанного мне одним известным петер­бургским скотоводом. Просыпаюсь с мыслью о том, как бы прикупить сенца подешевле…»
   
(Кто такой Энгельгардт, объяснять не надо - это и так все знают).
   
Отто Алкснис:
   
«Ну, и что дала нам эта гласность?.. Пресловутая закордонная гласность и свобода волеизъявления имеют хронический, неискоренимый недостаток: при возможности народа ощущать свободу, говорит правду, бузить, делать баррикады и демонстриро­вать свое недовольство, власть у власти все равно остается. Именно та власть, которая уже есть. Которая власть в руки уже захватила и установи­ла свой порядок».
   
(«Латыш по национальности», - замечает Михеев в скобках об авторе этой инвективы).
   
Масанобу Фукуока. Агрогений. Полностью отказался от любой обработки почвы.
   
«При использовании его методов человеку, чтобы обеспечить себя питанием, самому нужно поработать на земле всего один час в день, всё остальное может быть посвящено любому другому труду, образованию или развитию способностей».
   
Кто такой Фукуока, Михеев не уточняет, но в чём притягательность его концепции, ясно из контекста. Недаром именно его идеями Михеев венчает свою «Фабрику миллионеров». Речь о том, подействует ли и как подействует появление новых русских (и крупных олигархов, и мелких предпринимателей) на общую ситуацию в государстве и на общую судьбу, возвышенно выражаясь, родной отчизны. Какие «способности» (помимо тех, что предъявят судьбе литераторы, учёные, артисты и прочие природные счастливцы) разовьются у людей, оказавшихся на пустой земле, где полно «облог», сенцо дорожает, прогресс сельского хозяйствования, достигнутый японцами, позволяет делать, что хочешь, а власть остаётся в руках тех, кто её уже схватил.
   
Конечно, жизнь олигарха не сахар. Убьют так убьют. А пока не убили – участие в инвестициях городских проектов, смелые инициативы по застройке целых кварталов, покупка заводов, шахт, банков. Ездит такой счастливец в огромной, как аэродром, машине, носит газовый пистолет за поясом и учит всех жить.
   
Нужна простому человеку такая иссушающая жизнь? А куда денешься! Привыкает народ и начинает помаленьку участвовать в общем помрачении. Главное – не смотри «наверх», действуй на свой страх и риск. На своей делянке делай то, что заблагорассудится.
   
А всем - станет от этого лучше? Вот наши «новые госумники решили, что я как хозяин и собственник должен вести естественный отбор рабочих, пьяниц отбраковывать, чем и повышать общую в стране производительность». Хрена! «Да я назло этим госумникам буду лучше таких культивировать!» Каких таких? А это уж моё дело. Как и у всех маленьких людей, у меня есть своя маленькая тайна!
   
И вот тайное становится явным: является из степи и становится прямо напротив города табором некое кочевое племя со стадом в сто тысяч голов мелкого и крупного рогатого скота...
   
Отдаю должное мастерству, с каким нагоняет на меня страху потомственный писатель Алексей Михеев. Набег! Татарское нашествие! Перепуганные горожане шлют парламентёров и на всякий случай нанимают своих башибузуков. Начинаются переговоры с башибузуками пришельцев. В натуре! Козлы! Чмо! А за базар ответишь!
   
О, господи. Так это не ХIII век! И к Омску вышла не Орда, а новейшая, юридически оформленная организация, ЗАО – закрытое акционерное общество, учреждённое в 1995 году для утилизации и эксплоатации неудбобий и «облогов», заброшенных бывшими колхозниками! Для производства молока и мяса для этих же бывших колхозников.
   
Не скатывание в средневековье, стало быть, светит нам, а выход в светлое будущее из нынешней западни! Никакого штурма городов кочевниками! Деловое совещание. Городским бомжам и безработным предложено включиться в выпас и откорм коров, овец, коз и прочей живности. Никто не тронет сельскохозяйственных угодий! На этот счёт в ЗАО есть своя малая авиация, точно определяющая границы пастбищ. Никто не зовёт вернуться к дикому образу жизни, а имеются современные передвижные жилые модули с централизованным отоплением, а также стационарные и временные помещения для школ, спортзалов, мастерских и игровых затей, без чего не живёт современный человек.
   
Немножко пахнет американскими мормонами, цивилизовавшими когда-то «неудобья» Среднего Запада, немножко – русской мечтой об Опоньском царстве… И, конечно, добрым русским землепроходством, но не кровавым, а мирным, то есть не тем, который воссоздал когда-то на своём замечательном полотне Суриков, а нынешним, новым, в ходе которого страна, начавшая распадаться под треск Перестройки и гимны Гласности, - может собраться заново…
   
- Что ж вы, не русские? И не жаль нам исчезающую нашу нацию?
   
Какую «нацию»?
   
«По национальному составу они очень разные, - пишет Михеев о сотнях тысяч скотоводов, юридически оформленных в ЗАО «Учгуры» (название, данное впопыхах при регистрации одним из учредителей еще в 1995 году). - Не говоря уже об искон­ных народностях, которые составляют русскую нацию, как-то: русские, чуваши, марийцы, мордвины, башкиры, белорусы, украинцы, или даже какие-нибудь самоназванные новгородцы, поморы, пермяки-солены-уши и др., кроме этих, у них есть и татары, и казахи, - а как же без них, степняков, - и беженцы-таджики, и азербайджанцы, и армяне, и узбеки, и даже евреи, и кого только нет... Но все они упорно, хотя часто и говорят меж собой на своих языках и по переписи пишутся обязательно татарами, чувашами и якутами, и хотя все ско­пом имеют даже свое пусть и дурно выдуманное, но тем не менее, общее ней­тральное, официальное, связывающее всех в одно производственное объедине­ние, название «учгуры», - как бы там ни было, все равно они все стойко именуют себя русскими».
   
Вот и брезжит путь спасения «исчезающей нашей нации».
   
Последний вопрос: а что станет на этом пути с «природным человеком»? Как он выдержит это новое учгурское возрождение?
   
Что-то гложут меня на этот счёт сомнения, и навеяны они самим Михеевым. В духе приснопамятной советской футурологии он пишет от имени некоего сибиряка «Письмо в будущее», где объясняет потомкам прелесть того, что они потеряют. В духе нынешнее бунташности жанровые полюса в письме перевёрнуты: оно звучит не гимном будущему, а гимном настоящему, которое предстоит потерять «недоделкам ХХI века, вынужденным жить на сублимированной пище и робко дышать, чтобы не сдуть последние крохи так называемой окружающей среды». Объясняя, почему их грядущее бытие бессмысленно, Михеев живописует то, чем хорошо бытие нынешнее:
   
«Я люблю жить так, что даже одного дня моей жизни хватило бы, чтобы по­вергнуть вас в содрогание от всей степени моего кощунства. Я люблю рубить лес, который вы будете восстанавливать по кусточкам, и так, чтобы падающий ствол, как хлыст, сбивал с треском сухие сучки с рядом стоящих деревьев, кру­шил кроны берез и осин и наконец хлестко ударялся вершиной оземь. Я люблю стрелять влёт по живой несущейся цели, из ружья, на расстоянии добрых полста метров, когда настигнутая дробью, весело перевернувшись через голову, она с громким плеском шлепается в воду, превращаясь в увесистый богатый трофей утки, скелетики которой вы будете воссоздавать по косточкам, найденным вами на земле в различных укромных местах. Я люблю ловить рыбу, из тех пород, которых у вас не осталось даже в аквариумах, следить за тем, как уверенно по­тащит такая в воду слегка дрогнувший поначалу поплавок, как будет сгибать удилище подледной удочки или летней донки. Как безуспешно будет стараться разогнуть крючок или растянуть у сети ячею.
   
О, лукавые радетели природы, я люблю все это, прекрасно отдавая себе отчет в том, что вам подобное совершенно непонятно, что у вас от такой «дикости» только слезы наворачиваются на глазах от возмущения и что вам бесполезно обо всей прелести таких ощущений даже пытаться говорить. Несчастные убогие недомерки, вы видели когда-нибудь мертвого волка, с оскаленной мордой, взъерошенным загривком, лежащего в деревне на утоптанном снегу посередине двора, убитого охотниками в тайге и привезенного на тревожно ржущей и дико косящей глазом назад лошади в деревню накануне?.. Какая это картина!..
   
А видели когда-нибудь девчушку, истерзанную толпой её же дружков, возвращающуюся уже на рассвете после летней ночи домой, в полуразорванной одежде, заплаканную и со знаками любовных укусов на не закры­вающейся остатками платья ее белой, нежной…»
   
Нет!! Обрываю цитату, чтобы не шокировать «дачников» ХХI века. Однако не могу оставить без комментария ту откровенность, с которой выставлены здесь «свинцовые мерзости» природного (деревенского, по Горькому) бытия, (которые Михеев называет «пресловутыми»). А вдруг он коллекционирует инстинкты не только ради острой стилистики? А глубже, серьёзнее – вдруг он действительно не верит, что в дикой природе человека можно что-нибудь улучшить, хоть как-то с этой дикостью совладать? Какой смысл тогда цивилизовать её, если в результате получится выморочная цивилизация «дачников»? И чего искать в откровениях Алксниса и Энгельгардта, в опоньских агрооткрытиях Фукуоки, если перепившиеся учгурцы всё равно рано или поздно передерутся у винного магазина, как это и предсказано у Михеева в «Письме в будущее»? Кто вложит разум в наши безумные головы?

 

4.Вклад Черемисина

 

   Шура Черемисин. Русский человек, по Ключевскому. Что-то финское (если вдумываться в фамилию). Что-то татарское (если вкапываться в сибирское корни). Что-то славянское (если вслушиваться в смакование языка). Газету «За рубежом» переименовывает в «За рупь ежом». Михельсон, живя с ним неделю в тайге, учит не говорить «ложи», а говорить «клади», - тот выдаёт: «поклоди».
   
Сибирский закал делает русского человека невосприимчивым к переменам климата и обстановки.
   
Зарядили дожди. Всё вымокло. Шура, глотнув водки и прикрывшись от капели, закуривает гигантскую «козью морду» (наверняка свёрнутую из газеты «За рубежом»), и выдаёт философскую сентенцию: «Не понимаю людей, которые не курят. Что они делают после еды?». Потом он подбирается поближе к костру и спокойно ложится спать, подвинув к огню пятки.
   
Не пропадём!

Лев АННИНСКИЙ

Предисловие к книге «Охота пуще неволи»

 

 

 



[1] А может, поглубже тут корни, и вёдет родословная к Василию Михееву, автору «Песен о Сибири», «Золотых россыпей» и «Тайги»?