Женская проза

 

 

Цезония (вставая... подходя к зеркалу и рассматривая себя в нем): У меня никогда не было другого бога, кроме моего тела, и именно этому богу я хотела бы помолиться, чтобы... (и далее по тексту).

«Калигула», А. Камю

 

1

      Приведу большую цитату из повести Валерии Нарбиковой «Около эколо». «Юность», 3, 1990 год
      «...и как только они обнялись, они уже не прекращали обниматься, они только и делали, что жутко обнимались и целовались прямо в дверях у вешалки. Она сказала только: «Сними ты свое пальто». - «А ты - свое». Борис оставался в пальто, а на Пете (здесь это женское имя) была ночная рубашка, в которой было жарко, как в пальто, и сзади у нее в «пальто» была здоровая дырка, и когда она уткнулась лицом в пальто, которое висело, Борис расстегнул свое пальто, а Петя так и осталась в своем дырявом «пальто», и когда он через дырку на ее рубашке, совершенно явную дырку в плоскости попал в объем, через пустоту он попал в глубину. «Потом скажу», - сказал он, когда она спросила: «Ты что?», потому что он так вздохнул, что ей показалось, что он не может дышать. «Сейчас скажи». - «Потом», и потом, когда они пили вино и Борис разглядывал ее комнату, которая ему сразу жутко понравилась: с приколотыми к обоям стихами и ... (следует перечисление), Петя спросила: - Что ты хотел сказать, когда сказал, что потом скажешь? - Потом скажу. - Когда?
      И когда они вместе вышли из дома, чтобы их не застукала сестра, Борис увидел дырку в заборе, которая переходила в дырищу бетонной трубы, и когда Петя с Борисом пролезли в дырку забора, они оказались внутри трубы, когда пересекли дырку в плоскости, они оказались в глубокой тьме объема, они через пустоту проникли в глубину, они вместе оказались внутри Пети в коридоре у вешалки, и теперь они вместе целовались у Пети внутри, пригнув головы в трубе. - Поняла, - сказала она. - Здорово, - сказал он.
      И они еще раз это повторили: пролезли через дырку забора в трубу...»
            Эта цитата почти из самого начала, и все остальное в повести уже будет ирреально, все дальнейшее внешнее, все, кроме этой «трубы», будет авангардистски - и по реалиям и по методу исполнения - абсурдным. Все внешнее - вздор.
      «Петя влюбилась в Бориса. Она знала, что она любит только его и больше никого, что больше ничего, кроме того, что она любит его, она не знает».
      Наконец-то у нас появилась настоящая женская проза, в которой все, окружающее женщину, кроме ее любви, несущественно, бессмысленно, не имеет места, как это и должно быть свойственно видению женщины, настоящей женщины, а не политиканке из-за трибуны с лозунгами; той женщины, которую, кроме любви, в жизни ничего не занимает (за что, признаться, мы настоящую женщину и любим), для которой весь внешний мир - нонсенс - и как хорошо Нарбиковой это удается показать! С ее модернистскими штучками, игрой в повторы, слово и синтаксис!.. - для которой любовь - это смысл жизни и форма существования. Наконец-то советская женщина, замордованная на стройках пятилеток, задавленная комплексом политической неполноценности, осознала в новой отечественной женской прозе, что она женщина, женщина с большой буквы, а не средство труда в политической экономии самой передовой философской теории пролетариата, женщина, перед снисходительной и таящей в себе как бы разгадку всех тайн жизни усмешкой падали ниц великие мужи и сдавались без боя города. И такую женщину уже не провести на демагогии классового самосознания и советских подделках под настоящую жизнь. Эта женщина любит, как все женщины мира: «царицы, дамы и девушки»[1], настоящие драгоценности, а не «ржавеющие комсомольские значки, значки ГТО и октябрятские звездочки». Настоящие вина, а не дешевые безликие социалистические вина «Европейское», «Азиатское», «Африканское», «Американское» и т.д. , настоящую осетрину, а не «осетрину из хека» с упрятанными под кусочками рыбы косточками. Любит настоящие фрукты, а не исчерпывающие эту разновидность древесных плодов в нашей торговле яблоки. Любит частные магазины, потому что в «общественных воняет», любит книги, изданные либо ксероксным способом со слепым шрифтом, за какие не берется советское книгопечатание, либо уже изданные на лощеной бумаге в издательстве «Ардис», но не книги с нормальным типографским набором, в котором развиваются теории, что «если в рассказе героиню зовут по фамилии, а героя по имени, то это очень плохо, лучше всего когда героиню зовут по имени, - а героя - по фамилии, а еще лучше, когда героиню называют не полным именем, а неполным...», потому что все остальные темы для таких книг уже просто не существуют. Женщина эта ищет в жизни не просто мужчину (Бориса), не партнера в любви, а мужчину вообще, мужчину с большой буквы, нечто уже целое и неделимое, архетипное, как у Нарбиковой: «Borisus». И наконец, эта женщина высшим моментом прозрения, высшим моментом счастья, «Куда еще выше?.. Самый кротчайший путь к счастью - начать прямо со счастья...», полагает нахождение в «трубе» вдвоем.
      И ведь она права. Семьдесят лет мы недооценивали значение этой, на первый взгляд, элементарной вещи, символично представленной Нарбиковой «трубой», этого живого природного естественного женского начала, семьдесят лет витали в эмпиреях теорий и научных идей, оскорбляя природу и умаляя все живое, за что и расплачиваемся полной абсурдностью реальной теперешней жизни, полной алогичностью настоящего, в совершенстве накладывающейся на модернистский абсурдизм нарбиковской эстетики, начиная, скажем, с одних восхитительно бестолковых разговоров, типа:
      «...иногда они (сестры) разговаривали: «Купила?» - «Не купила». - «Почему не купила?» - «Не было».
      «Что я тебе сделала? - сказала младшая (сестра) и села. - Ничего ты мне не сделала, - ответила Ездандукта (это такое имя. Старшая сестра). - Тогда скажи, что я тебе сделала?..», - продолжая анекдотами вроде: «Бежит человек с топором, а за ним бежит другой человек и кричит ему: «Где взял?», тот, с топором, остановился, тюкнул его топором и пошел себе спокойно. Идет и приговаривает : «Где взял, где взял - купил!..», продолжая абсурдностью всех перипетий сюжета, очень вяжущегося с совдействительностью, и кончая экологическим монстриком Казимирчиком, или, если точнее по написанному, Андрюшей, рожденным из сугубо мужских, без участия женщин, абсурдных советских игр в законы природы, из куриного яйца черной курицы в первый день мартовской луны, искусственно оплодотворенного мужским семенем через дырочку в скорлупе, заткнутую влажным пергаментом; который, кстати, в конце повести символично убивает одного из своих «родителей».
      И очень понятен с точки зрения женщины, и поэтому оправдан приговор всей нашей совдепии в куске, как апофеозе асоциального, антипатриотического, антидеятельного, апофеозе злости и раздражения:
      «Петя с Борисом вышли из ресторана под звуки оркестра, который что-то играл, он вполне мог играть и Гимн Советского Союза. То, на фоне чего они были людьми, была улица, и даже неважно, что она была - Горького; сегодня - Горького, вчера - Тверская, завтра - ля-ля; все уйдет, все переменится, только красота останется (памятники искусства и архитектуры), нет, только любовь останется, сказал поэт, и он сказал чистую правду, и с тех пор, как он это сказал, через сто лет осталась любовь, а революция пришла и ушла, и от нее остались флажки, тюрьмы и памятники, культ пришел и ушел, и от него остались памятники и тюрьмы (но не памятники искусства и архитектуры), а завтра что останется?..»
      Конечно же, останется любовь.
 

2

      Правда, это если рассуждать с женской точки зрения. Если же признать, что существует и мужская, то, безусловно, любовью не ограничиться...
      Уж так сложилось искони, так распорядилась жизнь развитием живой клетки. что мужчина и женщина и функции выполняют разные, и устроены по-разному, и хромосомный аппарат имеют разный. и характер, и рефлексы. и способ мышления, словом, составляя собой одно человеческое существо, занимая один на двоих мир, заключают в себе в то же время далеко не тождественные, если не сказать, диаметрально противоположные миры. И в отличие от любовного, домашнего, мирного, материнского мира женщин, в мире мужчин всегда существовали войны, идеи, «высшие принципы», непредсказуемые поступки, утопии, отступления от здравого смысла, отказ от любви и т.д. У мужчин всегда котировались товарищество, взаимовыручка, бескорыстность, подвиг. Святые слова «дружба», «алтарь», «отечество», «самопожертвование». И не имея ни малейшей претензии к модной в теперешнее время, появившейся решительно во всех печатных изданиях женской прозе, всячески приветствуя ее, хочется все же спросить, почему же в литературе, создаваемой и мужчинами, у нас сейчас в стране исключительно тоже та же женская проза? Она и в художественных произведениях, и в околохудожественных, и в экономических трактатах, и в политических, и в публицистических, и даже в философских текстах. И иного нет. Все мужчины решительно принялись превозносить радости земные, обнаженные тела своих любимых, сугубо элементарные экономические рычаги развития в виде естественных, не поддающихся осознанию стихийных сил коммерции, все решительно принялись поносить утопии, воздвигать не пьедестал принцип хлеба и зрелищ и дружно разносить в пух и прах, как мы привыкли это называть и худо-бедно хранившиеся у нас еще до недавнего времени, духовные ценности. Скажем, тезис Достоевского «Красота спасет мир» превратили в лозунг конкурса эротического фото. Не без доли мазохизма всю героику в истории нашей страны постарались объяснить корыстными побуждениями, бессребренность поставили вообще под сомнение. Прокляли навеки веков само слово «эксперимент». Как это у Нарбиковой: «Редкая страна, где не живут, а только все время борются, страна экспериментов, но ведь жизнь это раз в жизни...» Подобный радикализм простителен и в каких-то ситуациях может быть характерен женщине, но истинно ли это? Каждый ли мужчина готов под этими словами подписаться? Всю историю мужчины считали, что жизнь подобным не исчерпывается. Так считали такие мужчины как Будда и Лао Цзы, Христос, Магомет, Марк Аврелий, Кант, Гегель, да и любой мало-мальски известный философ или политический или религиозный деятель. Полно, товарищи мужчины, зачем мы сами себя вводим в заблуждение? После семидесяти лет насильно навязываемых нам идей коллективизма, долга перед обществом, самопожертвования, патриотизма (под страхом смерти) и духовности мы с обретением свободы и демократии отвернулись от этих чисто мужских качеств вообще. Но это же ребячество! Безусловно, женскому началу надо вернуть в нашей жизни надлежащее место, но не впадать же и мужчинам с женской истеричностью в другую крайность: в отрицание всего мужского в корне. Ведь в конце концов истина в диалектике, в двуначалии (как минимум), и как всегда существовало материнское, индивидуалистическое, замкнуто-семейное, во многом эгоистическое, естественное природное женское начало, отраженное во всех фольклорах мира и подтвержденное богами всех категорий и религий: Майя, богиня Кали, добрая богиня Деа, женское начало Инь и т.д., точно так же всегда существовало и мужское, гражданственное, мужественное, героически-жертвенное, надприродно-отрешенческое начало: Зевс, Брахман, начало Ян, Христос, который есть любовь, но не та, что в «трубе», а любовь иная!.. Наконец, как всегда существовала природа, материя, так всегда существовал и дух (вопросы первичности и производности этих двух начал - это онтологические вопросы, то есть вечные и по сути неразрешимые, и нельзя доказать в принципе первичность какого-то из них, первичность принимается только на веру!), и вопросы духа - это тоже мужское дело, как и Бог, и церковь, куда именно мужчина входит с непокрытой головой.
      Право, надоело всюду вокруг видеть исключительно только женскую прозу. Товарищи мужчины, или, если уж хотите, господа мужчины! Почему мы так обабились?.. Будем же мужчинами! Сохраним свою честь и достоинство, свою гордость. Перестанем путаться в юбках и рассуждать женскими категориями. Ведь у нас свое предназначение. Отрицать самое главное в себе: долг, честь, верность, жертвенность (и другие сумасбродные глупости) - это предательство самих себя. Мы не можем вечно служить трубе, мужчине в конце концов всегда становится в трубе тоскливо. Настоящий мужчина - это тот, которому это чуточку скучно, мужчину тянет в большой мир (а, кстати, без этого никому из нас ведь никогда и не заслужить в глазах женщины нарбиковского звания Borisus), его тянет к делам, Идеям, к Истине.
      Но странно, со свободой и гласностью в цене стали не Borisus, не высокие мужские качества, не Истина и философия, а лишь эротика и плейбоевская доктрина кролика. С женской настойчивостью и, пардон, подчас навязчивостью из всех достижений закордонной цивилизации в гласность и перестройку, особенно при каком-то информационном сите - не хотелось бы думать, что это обусловлено лишь уровнем людей, задействованных у нас в средствах массовой информации - на нас наваливается почему-то в первую очередь именно философия, если ее так можно назвать, плейбоя, то есть тридцатилетней давности, имеющая своим кредо жизнеощущения кролика, мировоззренческая доктрина, заключающаяся в абсолютизации «трубы» с фоном хорошо отлаженного потребления. Но сколько бы не подавалась популяризируемая доктрина как заслуга демократии, философия плейбоя - это всего лишь философия кролика. Она хороша в молодые годы, как дань пылкой юности, к тому же когда это еще и немножко запрещено, ну и до какой-то степени это может нравиться женщинам, до какой-то степени... Но, господа, если это и есть демократия, то есть равная для всех возможность сделаться кроликом, то я, например, не хочу ее! Учитывая все же мужское восприятие, при всем моем прекрасном отношении к женской прозе, при всем уважении борьбы женщин за равнозначность мужского и женского начал, при всем моем боготворении женщин и, наконец, обожествлении coitus - если демократия в том, чтобы загнать мужчину в трубу и заставить думать, что больше в жизни ничего нет, принудить всю жизнь жить под знаком трубы, под знаком женского полового признака, я, господа, я подчеркиваю, господа, я лично не за демократию, я - против!
 

Хотелось бы надеяться как один из любителей  «мужской прозы»

 

 


      P.S. Года два назад Валерия Нарбикова вернулась на родину из Германии, где она жила довольно долгое время, уехав туда еще в перестройку на волне признания, когда была в моде. Мода на экстравагантную русскую женскую прозу закончилась. Забыли повесть и здесь. Да и кто здесь у нас сейчас что помнит?..

[1]В кавычках здесь и далее цитаты из повести.

font-family:courier new,courier,monospace;/spancolor:#000000;