НИНКА САДУР

     В те семидесятые-восьмидесятые годы, какие так не угодили теперешним демократам, вынужденным тогда ради хлеба насущного работать на коммунистов, ловчить, притворяться, приспосабливаться, тщательно маскируя под духовные искания свои нигде не находящие применения коммерческие устремления и способности к спекуляции, - а потому названные ими годами пустоты и застоя, - в те семидесятые-восьмидесятые, - занявшие, кстати, треть, а то и половину, нашей жизни, включившие в себя нашу юность, да и во многом взрослую жизнь, - в те годы, что бы там ни говорилось, жизнь все-таки была. Так же мы любили, так же ссорились, дружили, ревновали, решали каждый для себя вечные вопросы, Нинка, вот, писала свои маленькие пьесы, которые сейчас идут практически по всем театрам страны и в добром десятке стран мира, сочиняла свою «авангардистскую» прозу, скандалила, пробовала курить травку, пьянствовала, (я полагаю, что репутацию человека, написавшего «Ехай», «Чудную бабу», «Ведьмины слезки», уже ничто не может испортить). В тогдашнем Новосибирске интеллектуальная жизнь была интенсивна. За отсутствием свободы проявления желаний во внешней сфере вся жизнь сосредотачивалась в области духовной, очень много значила литература, переводные авторы читались как откровения, любая художественная новинка была событием, умы были заняты проблемами из области взаимоотношений добра и зла, меж собой люди рассуждали о свободе, о Чилийской революции, о Маркесе, о зарубежной культуре, по мере сил устраивались акты неповиновения властям, проходили стихийные демонстрации, студенческие волнения. Постоянный прессинг цензуры, идеологии и обязанности служить и угодничать особенно обостряли вопросы порядочности и чести, заставляли людей каждый день думать на эту тему, производили поляризацию высоких и низких чувств. Садур решала все эти сложные вопросы бытия всегда одинаково и просто – эпатажем.
      Помнится, на областном семинаре в 1975 году хороший новосибирский писатель В.Сапожников, как руководитель Нинкиной семинарской группы, возмущался ее романом «Плач об Адонисе». В ответ на что Садур по всегдашней своей привычке, невзирая на лица, бросилась с ним ругаться и ни как-нибудь, а по типу: «Аты-то кто?!. Ты-то кто такой?!.» Причем, на этот роман, объемом, наверное, в тысячу машинописных листов, я сам смотрел с ужасом (ведь это тысяча страниц ерунды, то, что ерунды – это наверняка, достаточно было ознакомиться с объемом и с тем, что оно возник у Нинки всего где-то за полтора месяца) и старательно избегал ситуаций, при которых она могла бы с просьбой почитать его навязаться. (Кстати, позже из этой тысячи страниц Нинка сделала маленькую славную всего в двух действиях пьесу). А ведь Сапожников весь этот роман прочел!.. С ума сойти! Порой все же поражаешься серьезности и добросовестности, с каким наше старшее поколение относилось к делу. Прочел от первой до последней страницы… Но благодарности со стороны Нинки не встретил. А ведь, казалось бы, он заслуживал снисхождения хотя бы за свое старание. Ведь читатель! Порой ведь как их ищешь!.. Да и если бы промолчала, это ей принесло бы только пользу. Но в данном отношении Нинка всегда отличалась непосредственностью. Черта гения. Все ситуации, из которых можно было извлечь пользу (напечататься, заручиться поддержкой и т.д.), она упускала. Скандал был полем ее жизни. Все заигрывания с власть предержащими исключались автоматически.
      Много позже какой-то остряк придумал для Садур даже такую шутливую формулу: она, может быть, даже иногда и хотела совершить какую-нибудь подлость и с пользой для себя приспособиться или поугодничать – но темперамент не давал. Все равно все ее попытки через день-два неизменно заканчивались. Встанет не с той ноги с утра или, скажем, с головной болью и сразу выдаст человеку все, что о нем думает, и все, что накоплено.
      Благопристойный Новосибирск не смог Нинку вынести. Пока она не уехала в Москву, местный Союз писателей постоянно лихорадило. Колю Самохина, единственного писателя из старшего поколения в Новосибирске, которого она ценила, она вообще изводила. Мистифицировала, преследовала, каждый день звонила ему ночью, женатому, по телефону. Это она так проявляла свою любовь и преклонение перед его достоинством, честностью, порядочностью. Надо сказать, Николай Самохин действительно был самым принципиальным и искренним человеком в писательской организации, самым чистым, я думаю, писатели не будут в обиде на меня за такую характеристику покойного. Кроме того, что он писал прекрасные рассказы, он еще и был – мне кажется – самым мучающимся из всех от того двусмысленного положения, при котором приходилось существовать. Это можно было прочесть у него на лице, как говорится, печать трагичности. Меж строк в его злой сатирической прозе. Как знать, может, недаром он и свел свои счеты с жизнью именно в 1988 году, в так называемую перестройку, когда стало уже совершенно ясно, что необходимость служить и притворяться отпала и та безысходность, в которой все люди себя убеждали и которой оправдывали, оказалась не вечной, а, значит, все их жертвы и сделки с совестью – не нужными. Страшный период. Каково честным людям было все это осознавать… Самые искренние всегда в худшем положении… В общем, не любить такого человека Садур не могла, но я думаю, что Самохин вздохнул свободно, когда Нинка наконец Новосибирск покинула.
     И все ее непосредственность, черта гения…
     Впрочем, в Москве ее тоже мало кто выносил, своей непосредственностью она и там всех «доставала». Например, она могла обозвать «жидом» Марка Захарова, в театре которого на малой сцене к тому же еще и шли тогда две ее пьесы, и в то же время написать трогательный рассказ о трудной жизни советских евреев, полый к людям этой национальности любви и участия. И все, повторяю, искренне. Неискренне ничто она не делала никогда. «Темперамент не давал…» Закатить в ресторане ЦДЛ прилюдно и демонстративно пощечину незнакомому, но заочно уже не нравящемуся ей Вячеславу Пьецуху, устроить скандал во всесоюзном агенстве авторских прав, в Литфонде, обхамить главного редактора издательства, да и попросту устроить пьяный дебош.
      И единственный, кто ее мог все же терпеть – это старый милый Виктор Розов. Видимо, терпимость к людям прямо пропорциональна собственной степени таланта и собственной значимости, которые и позволяют человеку ценить других. Поэтому Розов никогда не обращал внимания на Нинкины выходки (да и Розова, признаться, Нинка всегда в благодарность за это щадила) и, взяв в свою семинарскую группу в Литинституте, он уже никогда не переставал к ней хорошо относиться, считаясь прежде всего в ней с ее талантом. Сейчас, впрочем, многие вынуждены считаться с ее талантом, и клерки и редакторы издательств, от которых прежде она получала неизменный письменный или устный «отлуп» – а они в ответ, разумеется, какую-нибудь словесную «плюху». В особенности, после нескольких вызовов ее зарубежными театральными обществами за границу, Англию, Канаду, Германию, Италию… Но вот, Виктор Розов считался с ее талантом всегда, даже в определенный момент как-то помогал материально, когда она после окончания Литинститута бедствовала, живя в Москве одна в полной и окончательной заброшенности. Нинка одинока – тоже черта гения…
     Я думаю, у нее никогда по-настоящему не было друзей. Прекрасно помню ее дружбу с Татьяной Семашкиной (Татьяна Семашкина – новосибирский поэт – сейчас тоже живет в Москве, закончила аспирантуру Литинститута, пишет стихи, любовные романы, повести). У меня даже сохранилась фотография, где Садур снята с Танькой на даче под Новосибирским академгородком в дачном поселке Новый. Есть в общем тоне фотографии даже что-то лесбийское. Но надо заметить сразу в скобках, что в этом смысле психология у Нинки была до постыдного проста и элементарна, вся эта современная модная сложность со всякого рода половым извращениям в ней отсутствовала начисто, вот такая вот совершенно неавангардистская примитивность… Но тем не менее, фотография была истинно лесбийская. Хорошенький мальчик Таня и совершенно ни с того ни с сего очень женственная Нина… Любящая парочка. О, как она Таньку любила! Как она всегда умеет отдаваться чувству восхищения, точно так же, впрочем, как потом ненависти, искренне, с головой. Любила как принцессу, как красавицу, за породу, за яркость, за свою зависть к ней. Способность любить за красоту, завидовать и любить, эта такая удивительная черта, действительно свойственная только настоящему художнику.
     И чем же кончилось?.. Конечно же, полным отвержением. Как всегда у Нинки, сообразно с какой-то цикличностью, параболистически выстроенной закономерностью, со всеми абсолютно людьми, мужчинами и женщинами. Кончается любовь, становится постылым, и человек совершенно перестает ее интересовать… Нинка одинока абсолютно, катастрофически, изначально. Даже ее дружба с Женей Харитоновым, вместе с ее торжественным заявлением где-то в прессе, что она считает себя другом покойного Жени Харитонова и его ученицей (этого нашего певца гомосексуализма: «Мы – цветы!..» Опять кстати, к чужим особенностям половой жизни и психики Нинка оставалась равнодушной совершенно), - все это, на мой взгляд, лишь высокие слова. Сдается мне, что все это лишь потому, что Харитонов рано умер, намного раньше, чем успел вписаться в цикл, да и к тому же их дружба больше напоминала контакт, столкновение в пространстве двух отдельных, абсолютных одиночеств, друг друга стоящих, самодостаточных и не испытывающих ни в ком нужды. Боже мой, да достаточно прочесть ее «Чудную бабу», и это становится понятным как дважды два. Нинка одинока космически.
     И в то же время любить, вот, она могла. И как никто любила. Как ни парадоксально, причем любила убийственно…
     Ни в ком больше – мне лично – не удалось найти такого восхищения литературой, до восторга, до самозабвения, до того, что забываются все половые игры, желания славы, честолюбие (а надо отдать должное, моменты честолюбия и тщеславия имели место в Нинке в избытке), забывается сама жизнь и остается одно бескорыстное желание этим восторженным открытием делиться: поймает тебя где-нибудь в укромном уголке, укромном месте и скажет низким тихим голосом, каким сообщают какую-нибудь невероятнейшую таинственнейшую новость, жутчайшую сплетню: «Я прочла такую книгу!.. Я дам тебе ее обязательно почитать!..» – и глаза в этот момент у нее становились совершенно круглые… Так, шепотом, она вверила мне мир Ануя, «Влюбленного дьявола» Жака Казота, Грегора Нарекацы. Она влюблялась в книгу до растворения в ней, до отождествления с ней себя, до ощущения даже своей неотдельности от автора, заключающеся в отстутствии чувства ревности к автору за его талант, который – надо обязательно отметить и эту ее особенность – умела видеть всегда и везде, даже в окружающих ее сверстниках, без обмана себя какими-либо личными чувствами и отношениями, какими бы плохими они у нее с автором ни были, так сказать, переворачивая смысл пресловутого выражения «нет пророка в своем отечестве» – и в своем отечестве она пророка видела всегда… И показывая совершенное знание предмета и оспаривая расхожее мнение о том, что талант не всегда заметен и его можно по случайности проглядеть, говорила иногда в меланхолическом раздумье: «Неужели и я тоже когда-нибудь буду гнобить молодых(универсальный термин, обозначающий не зависящее ни от каких политический строев и систем явление и говорящий о всегдашнем отношении старшего поколения, властью обладающего, к талантам младшего, власти еще лишенного)?..» И распоряжалась этой своей любовью и любимым текстом тоже до чрезвычайности непосредственно: писала пьесу «Влюбленный дьявол» по Жаку Казоту, «Панночка» по «Вию» Гоголя, наплевав на все права и авторство и захваченная исключительно лишь идеей произведения, носящейся в воздухе. А там уж разбирайтесь, что это такое, кто автор и у кого что лучше… Ее уже ничто не беспокоило, выход для любви был найден. Ничто не поделаешь… Черта гения…
      И точно так же она влюблялась и в людей… Поразительно!.. Сколько раз испытывать боль, получать, что называется «мордой об стол», «накалываться на шипы», и все равно продолжать свое. Мы вот обожглись – и научились, и уже бережемся, изучаем восточные философии, исповедуем смирение, борьбу с желаниями, чтобы избежать последующих страданий, не позволяем себе увлечься, держим себя в строгости. А она из своего космического одиночества опять, как в первый раз, ныряет во влюбленность. Как будто не ведая о грядущей боли, влюбляется до умопомрачения. Без всякого уже даже расчета на взаимность. Да и какая, к черту, может быть взаимность, когда она прекрасно знает, что все люди по отношению друг к другу – куклы, манекены («Чудная баба»), что они одиноки всегда, даже когда они нужны друг другу («Ехай»). Знать это и все равно влюбляться, со всей своей лавинообразностью, бесконтрольностью, безудержностью, непосредственностью…
      И опускать эту ее непосредственность, как это сейчас подчас делают критики и издатели, вынужденные под давлением ее популярности превозносить ее таланты и готовые уже искренне простить ей ее выходки, беззастенчивость, бесконтрольность, ее темперамент и эти ее так часто режущие глаза эпатаж и моветон и даже ее оскорбительное отношение в свое время к ним самим, а, наверное, не существует ни одного из таковых, кому Нинка за двадцать пять лет своей «литературной» жизни тем или иным образом не «въехала»… благовоспитанно готовые не замечать ее скандалов и доходящей до крайности несдержанности, непосредственности – опускать эту ее непосредственность немыслимо. Потому что иначе превозносить будет нечего. Потому что именно с доходящей до крайности несдержанности и непосредственности, с отсутствия так называемой благовоспитанности и благопристойности, с неумения и нежелания большую часть жизни держать себя в рамках приличий и норм, с отсутствия тормозов, с эпатажности, с бесконтрольности и начинаются все ее таланты. Именно они, эти ее особенности – и не важно откуда они берутся, от ее истеричности, от ненормальности, от склада характера, от мировоззрения – и порождают эту ее открытость миру, ее незашоренность, отсутствие комплексов, схем, догм, порождают способность вырываться за рамки обычного обывательского восприятия и миросозерцания и, как следствие, порождают мифологизированность ее сознания. То есть умение рассуждать, писать и чувствовать – при всей ее погруженности в тот же наш мир политики, денег, которых всегда не хватает, комплексов, завистей и обид – рассуждать всегда, тем не менее, в категориях мифа.
      Умение рассуждать этими категориями было, видимо, свойственно нам всем когда-то давно, свойственно изначально, во времена богочеловеков, но потом оно забылось и отпало за ненадобностью под грузом мелких ненасытных забот, суетности внутриобщественных отношений, ненужных проблем больших социальных групп и выдуманных исторических теорий, надуманных правил подведения, общественных законов… Фатального преклонения перед социально-психологическими схемами, когда ты ощущаешь себя невольником каких-то социально-психологических типов и клише и находишься внутри них как в клетке. Но раз человек осознает себя одиноким среди людей, осознает свое непрерывное постоянное абсолютное одиночество, он сразу выпадает из области этой фатальной социальной психологии, изобретенной иными людьми и для иных людей. Он другой!..
      И вот именно это в Нинке главное. А не какие-то там пресловутые, любимые рецензентами, моральные проблемы и борения. Я, вот, помню одну строчку из ее поэмы, написанную Нинкой уже десятилетия назад в больнице, в которую она попала после неудачной попытки самоубийства, где какой-то лев, кажется, с косматой гривой «жадно нюхал мои пальцы, шрамик целовал…», помню наивные и трогательные слова, обращенные из этого ее всегдашнего одиночества к людям:
      «Верьте в Бога, верьте в Бога, хоть однажды в жизни раз, потому что, кроме Бога, нету никого у вас…»
      Вот помню столько лет эти наивные и трогательные слова и больше в ней никогда никаких моральных борений не видел. И нет в ней таких нужных для аннотаций «веры в разум», «становления личности», «действенность добрых чувств» - такое в отношении Садур просто смешно. Можно, разумеется, найти у нее и какое-то сочувствие к простым людям (раз у нее и персонажи пьес и фон прозаических вещей такой), и критику тоталитарной системы (раз модно, почему бы не поискать), и умело изображенный срез жизни общества или еще какую-нибудь галиматью, и патриотизм (раз пишет пьесы из Гоголя и Лескова) и т.д., но все равно это будет не то. Даже «театр абсурда» – самое отчаянное, что упоминается в применении к Садур, тоже ничего не объясняет, так бы все и создавали талантливые вещи, возьмись только писать абсурдистским языком.
      Главное все же в том, что она – другая. Действительно характерное только для истинного художника качество, другая во всем. В том, как относится к общественным стереотипам, к людям, к поведению в обществе, к мирозданию, во всем том как раз, что и выводит ее, в конечном счете, в сферу нетривиального восприятия действительности, а следом за ней и нас в более широкий, но без нее, увы, недоступный, мир.
     И недаром Садур с таким упоением ставят сейчас молодые. Тоже, видимо, утомленные социальными, психологическими, историческими моделями, коммунистическими, капиталистическими, демократическими, воспитательными, познавательными, развлекательными и какими, там, еще, нагрузками и функциями искусства. У нее они находят простор для собственных мыслей, фантазии и сотворчества, в ее мире чувствуют себя вольно и, ставя ее пьесы на малых сценах и студенческих подмостках, делают из них не в пример иным заслуженным профессиональным театрам настоящие шедевры. Которые те же молодые без конца ходят и ходят смотреть.
       И надо же, все Садур!.. Честное слово, так и хочется назвать ее гениальной. И лишь  мелочность личного знакомства  не дает…



     Нина Садур (год рождения 1950, г. Новосибирск) в самом деле была популярнейшим и моднейшим драматургом предперестроечной и свободной перестроечной эпохи. Причем, в это время она, пусть и была нередко голодна и жила в крайне стесненных обстоятельствах, но она была молода, работоспособна и полна творческого порыва. Свобода восьмидесятых, при всем ее провокационном характере, замысленном, видимо, какими-то глобальными силами с целью разрушения страны и установления на земле однополярного мира, нельзя исключать и такую вероятность, для нашей страны была все же очень благоприятна как очаровательнейшее время в плане культуры, когда на поверхность выплеснулось все так долго накапливаемое и создаваемое в тесноте советских кухонь и в котельных, в сознании художников и в недрах народа, когда через косность советского чиновничества наконец пробились ростки всего самого талантливого и совершенного. Как Запад тогда разжился за счет культуры нашей страны, как он всегда разживается за счет наших талантливых людей и нашей эмиграции, это ведь был целый поток!.. Можно сказать, прорвалась плотина, и на нас обрушилось все, что замалчивалось и душилось столько лет. Садур того времени – это было событие, это было в драматургии очень крупное явление.
Правда, после последовашего за этой свободой оформления прогирыша нашей страны в информационной войне, в холодной войне, заключающегося в разделе и уничтожении в 1991 году когда-то бывшей мощной мировой державы, когда государство в своем прежнем качестве перестало существовать, а то, что осталось, попало в колониальную зависимость, со всеми вытекающими отсюда последствиями, оккупационную зависимость от единственного теперь держиморды на весь мир соединенных штатов Америки, этот поток свободы оказался новым хозяевам, заправилам Госдепа США, уже без надобности, и Садур, как и многие из художников, открытые в 80 годы и не съехавише на Запад, да и вообще все творческие люди страны, которые не пошли напрямую служить госдепу, не вошли в колаборационистское правительство, не получали от США гранты и не писали про политику, топчась на сталинизме и истории поверженного советского государства - оказались снова, как и в советское время, ненужными. Новым, поставленным американцами, властям все наши не вывезенные за рубеж гении стали не интересны. Страна, занятая дележом бабок и отправкой их за океан, новым хозяевам, всю настоящую литературу, русскую живопись, отечественное кино, журналы, ставшие выходить тиражами в сто или даже тысячу раз меньшими, чем в конце восьмидесятых, пустила в расход. Театры и спектакли, в которых не было порнографических половых актов на сцене, а у Садур с этим было тоже не густо, закрылись, отечественная художественная литература с полок магазинов исчезла, прорывные произведениях искусства приказали долго жить, осталась одна политика и голая техника, как в фильмах Голливуда, да и вообще новым министерством культуры от Госдепа для искусства России оставлена была лишь одна попса. А все, что было хоть сколько-то озабочено поисками смысла жизни, поисками новой художественной правды, новой художественной формы, если только это не декаданс и не отвечающее новым лозунгам: «Все для продажи!», «Все для потребителя!» (как вдалбливал в головы народа Андрей Фурсенко, типичный чиновник новой эпохи коллаборационистского правительства, восемь лет занимавший кресло министерства образования страны: «…недостатком советской системы образования была попытка формировать человека-творца, а сейчас задача заключается в том, чтобы взрастить квалифицированного потребителя, способного квалифицированно пользоваться результатами творчества других».. См. Википедию), большая часть настоящих художников в стране опять превратилась в парии, стала пребывать в разобщенном, нищенском, невостребованном и даже в деклассированном состоянии, за двадцать лет новой власти основная часть умерла или спилась. С начала девяностых всех творческих людей оккупационная сила превратила в отщепенцев, культурная среда сделалась намного более подцензурной, чем при советской власти, и более косной, чем была, новой проамериканской косностью, проводимой подготовленными и получившими образование в учебных заведениях США нашими же соотечественниками, воспринимающими культуру уже только «по-американски»: у стран-колоний только с точки зрения экономики, как средство зарабатывания денег, в основном, за счет обращения к самым низменным чувствам людей, эксплуатируя низменные уровни сознания народа, который в советское время люди культурного слоя старались все же к себе подтянуть, поднять, приблизить к уровню Пушкина, Гоголя и Толстого. Все отечественное было заменено состряпанным на хорошем профессиональном уровне голливудским примитивом, по сравнению с которым любая Садур должна казаться занудной и заумной. Садур сейчас больше востребована в зарубежных странах, тех странах, которые все же оказались более свободными, чем сырьевая и в прошлом так долго сопротивлявшаяся американской экспансии Россия, от влияния штатовского менталитета. Хотя Штаты и держат в руках весь мир, все же европейским странам, как союзникам по НАТО, позволена большая вольность, и те могут себе позволить противиться диктату ковбоев-конкистадоров, они, исконно более культурные, чем американцы, продолжают еще бороться с их тупостью, беззастенчивостью и хамством, как те же Германия, Франция, Англия, Финляндия, где Садур перевдена и где ее ставят, да и тот же Китай, Япония… Кстати, Садур только недавно вернулась из поездки в Японию, куда летала по приглашению театрального общества на открытие спектакля по ее пьесе, этими приглашениями в театральные общества других стран она сейчас только и живет... В нашей же стране ее опять не ставят, в центральных театрах, по крайней мере, ее уже вообще в репертуаре нет, даже перестали печатать в издательствах ее прозу, в виду, так сказать, отсутствия спроса на литературу, и даже журнал «Знамя», печатавший ее до недавнего времени, став совсем уж «либеральным», отказал ей в своих страницах, и после достаточно обеспеченного положения в начале девяностых, в которые Садур, не ведая о будущем, все деньги тратила легкомысленно, она снова очутилась в нищете и стесненных обстоятельствах, как и большинство разобщенных, отлученных от выставок, от издательств, от читателя, брошенных на произвол судьбы художников нашего времени. А свои новые произведения вынуждена размещать только в электронной библиотеке Мошкова.

     Когда наконец закончится этот безумный период оккупации, в конце концов ведь свергнет народ этих держиморд, не может такое продолжаться вечно, наших любимых и талантливых актеров и актрис мы уже не увидим, они уже к тому времени состарятся и умрут, в театрах не увидим уж точно, режиссеров, которые могли бы продолжать великое отечественное кино, мы тоже не сможем реанимировать, у всех жизнь не вечна, правда, этих же актеров мы сможет потом посмотреть в полуподпольно снимаемых этими режиссерами фильмах, с ограниченным количеством средств, не выпускаемых в широкий прокат, задавленных американскими попсовыми голливудскими изделиями, но тексты, литература, останутся - ведь нашим писателям писать в стол не привыкать, большая выучка, закалка и традиции - тексты той же Садур, если она, выстоит и не умрет раньше времени от горя, мы еще почитаем. Мы всех еще, разрозненных и покинутых наших гениев соберем вместе и создадим снова настоящую литературу, настоящую критику, настоящие художественные издательства и кино, соединим в одно и архивируем нашу запрещенную отечественную культуру печального времени оккупационного лихолетья.



См. на этом же сайте "ДОКТОР ХАУС- ГЕРОЙ НАШЕГО ВРЕМЕНИ"